Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2020

ISBN 978-617-12-8022-9 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Переведено по изданию:Manzoni A. I Promessi Sposi : Romanzo / Alessandro Manzoni. — 386 p.

Перевод с итальянского Александра Оржицкого

В оформлении обложки использована картина Хьюга Мерли «Ромео и Джульетта»

Коли ти закоханий, що може бути не так? Юний Ренцо і прекрасна Лючія мріяли про весілля. Та напередодні щасливого дня їх вражає лиха звістка: одруження не відбудеться. Священикові дону Аббондіо пригрозили розправою, якщо він з’єднає обітницею серця закоханих. Гарненька наречена сподобалася жадібному та безпринципному дону Родріго. Він готовий вбити нареченого, щоб заволодіти Лючією. Закохані тікають із рідного села. Лючію переховують у стінах монастиря, а Ренцо вирушає до Мілана. Один із головорізів дона Родріго дізнається, де ховається Лючія. У Мілані спалахує епідемія «чорної смерті», і Ренцо опиняється в епіцентрі. Здається, надії на порятунок немає. Але там, де жорстока доля розставляє смертельні пастки, тільки любов здатна знайти шлях до порятунку...

Мандзони А.

М23 Обрученные : роман / Алессандро Мандзони ; пер. с ит. А. Оржицкого. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2020. — 752 с.

ISBN 978-617-12-7683-3

Когда ты влюблен, что может пойти не так? Юный Ренцо и прекрасная Лючия мечтали о свадьбе. Но накануне счастливого дня их поражает грозное известие: брак не состоится. Священнику дону Аббондио пригрозили расправой, если он соединит обетом сердца влюбленных. Хорошенькая невеста приглянулась алчному и беспринципному дону Родриго. Он готов убить жениха, чтобы завладеть Лючией. Влюбленные решают бежать из родного села. Лючию прячут в стенах монастыря, а Ренцо отправляется в Милан. Один из головорезов дона Родриго узнает, где скрывается Лючия. В Милане вспыхивает эпидемия «черной смерти», и Ренцо оказывается в эпицентре. Кажется, что надежды на спасение нет. Но там, где жестокая судьба расставляет смертельные ловушки, только любовь способна найти путь к спасению…

УДК 821.131.1

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2020

Введение

«Воистину, история — это благородная борьба против времени, попытка вырвать из его когтей плененные им и уже умершие годы, чтобы затем оживить их, вернуть в строй и вновь отправить в битву. Однако бьющиеся на этом ристалище славные ратоборцы, окруженные почестями и увенчанные лаврами, вырывают из этих когтей лишь останки самых славных и знаменитых, бальзамируя своими чернилами деяния принцев, властителей и иных знатных особ, выводя тончайшей иглой своего разума вечный узор славных свершений, сотканный из золотых и шелковых нитей. Человеку же, столь слабому, как я, негоже обращаться к подобным вопросам, стремясь достичь столь опасных высот, углубляясь в лабиринты игр политиков и вслушиваясь в трубный глас, раздающийся над полями сражений. Я хочу лишь поведать об интересных событиях, приключившихся с людьми малыми да незнатными, сохранив о них память для потомков, хочу оставить честный и достоверный рассказ, а точнее — послание. Послание, которое станет театром горестных трагедий и ужасов, полным сцен немыслимого злодейства, перемежающихся с благочестивыми деяниями и ангельской добротой, что противостоят дьявольским козням. И воистину, зная, что в наших краях властвует король католический, который есть само никогда не заходящее солнце, зная, что их озаряет свет никогда не убывающей луны, в чьих лучах сверкает благородный герой, временно правящий вместо него, и что на благороднейшем небе сияют вечные звезды блистательнейших сенаторов и блуждающие планеты почтеннейших магистратов, можно прийти лишь к одному выводу: причиной того, что мир превращается в ад, полнящийся делами темными, злодейством и жестокостями дерзких людишек, являются происки дьявола, ведь одной лишь злонамеренности человеческой недостаточно для того, чтобы противостоять стольким героям со взором Аргуса и руками Бриарея[1], старающимся во имя всеобщего блага. Посему, описывая события, произошедшие во времена моей зеленой юности, большинство героев которых уже покинули этот мир, став данниками парок[2], я из уважения к ним остерегусь называть их родовые имена, равно как и места, в которых они жили, ограничившись лишь названиями территорий. И да не сочтет это критик несовершенством рассказа либо уродством моего скромного творения, ведь любой, кто сведущ в философии, поймет, что суть повествования от этого нисколько не пострадала, поскольку ни один человек не сможет отрицать очевидного факта, что имена являются чистой воды случайностью…

Однако, когда моя нетвердая рука допишет последнюю строку этой истории, завершив тем самым героический труд, найдется ли тот, кто захочет ее прочесть?»

Сомнение это, зародившееся в моей душе, когда я пытался разобрать слово, залитое чернилами, заставило меня прервать переписывание и всерьез задуматься о том, что мне надлежит сделать. «Ясно одно, — говорил я себе, листая рукопись, — нельзя превращать всю книгу в водоворот понятий и речевых фигур. Любой уважающий себя литератор XVII века, разумеется, прежде всего демонстрирует свое владение словом; однако затем его стиль становится более гладким и естественным. Да уж. Но как же это все заурядно! Как грубо! Как неграмотно! Бесчисленные ломбардские словечки, не к месту употребляемые фразы, грамматические ошибки, нескладность сложных предложений… Изящные испанизмы по поводу и без. Но, что еще хуже, даже в самых ужасных либо печальных местах повествования ты все время пытаешься изумить читателя или заставить его задуматься, как делаешь это в предисловии; да, эти места тоже требуют риторики, однако риторики умеренной, тонкой и изысканной. Да еще и умудряешься сочетать несочетаемое, соединяя на одной странице, в одной фразе и даже в одном слове грубость и жеманство. Чего стоят одни высокопарные декламации, испещренные низкопробными солецизмами[3] и полные претенциозной аляповатости, столь типичной для произведений того века, написанных в наших краях. По правде говоря, негоже представлять подобное на суд сегодняшнего читателя: он слишком избалован, слишком отвык от столь причудливого стиля. Хорошо хоть, что эта здравая мысль пришла мне в голову в самом начале трудов над моим злосчастным детищем. Довольно! Я умываю руки».

Однако, закрывая тетрадь и собираясь ее отложить, я ощутил сожаление из-за того, что столь прекрасная история останется неизвестной; возможно, читатель посчитает иначе, однако мне она показалась воистину прекрасной. «Почему бы, — подумал я, — не взять факты из этой рукописи и не написать историю заново иным слогом?» Причин не поступить подобным образом не было, и вскоре я взялся за дело. Так и родилась эта книга, и история ее рождения столь же правдива, как и она сама.

Некоторые из фактов и обычаев, описанных нашим автором, показались нам столь странными и непривычными — или того хуже, — что мы, прежде чем поверить в них, обратились к иным свидетельствам. Нам пришлось погрузиться в воспоминания о тех временах, дабы убедиться, что тогдашняя жизнь действительно была такова. Все наши сомнения развеялись: на каждом шагу мы сталкивались с подобными, а то и более поразительными случаями; что еще более важно, нам довелось наткнуться на имена людей, в существовании которых мы сомневались, поскольку прежде эти имена не встречались нам нигде, кроме страниц нашего манускрипта. При случае мы будем ссылаться на эти свидетельства, чтобы читатель поверил в нашу историю, какой бы странной она ему ни казалась.

Однако чем мы заменим слог нашего автора, отвергнув его как невыносимый? Весь вопрос в этом.

Любой, кто без спросу переписывает труд другого, должен внимательно следить за своим стилем. На нем лежит своего рода обязательство, от которого мы не посмеем уклониться. Более того, дабы выполнить это обязательство наилучшим образом, мы решили четко обосновать выбранный нами слог; с этой целью, работая над книгой, мы все время стремились предугадать возможную критику, чтобы заранее ее избежать. Именно в этом и заключалась сложность, ведь, будем честны сами с собой, на любое приходившее нам в голову критическое замечание у нас уже был готов триумфальный ответ из тех, что не предлагают решение вопроса, а лишь меняют его. Нередко мы даже сталкивали два критических замечания друг с другом; в других случаях после внимательного изучения нам удавалось продемонстрировать, что эти замечания, несмотря на свою кажущуюся разницу, являлись, по сути, одним и тем же, поскольку были рождены невнимательностью и несоблюдением принципов, на которых должны основываться трезвые суждения; сопоставив их, мы, к собственному изумлению, отвергали оба этих замечания. На свете вряд ли сыщется еще один автор, столь придирчиво оценивавший свой собственный труд. Но что бы вы думали? Собрав воедино все возражения и ответы на них, дабы привести их хоть в какой-то порядок, мы поняли, что из них получится еще одна книга. Смилуйтесь! От написания этой книги нам пришлось отказаться по причинам, которые читатель, несомненно, сочтет разумными: во-первых, произведение, созданное с целью не просто оправдать другое, а оправдать выбранный в нем стиль, выглядело бы сущей нелепицей; во-вторых, одной книги для одного раза достаточно — если ее вообще стоило писать.

1 Аргус — в древнегреческой мифологии многоглазый великан, получивший прозвище Всевидящий. Бриарей («могучий») — прозвище сторукого великана Эгеона. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2 Парки — три богини судьбы в древнеримской мифологии, которые отмеряли срок жизни человека.

3 Солецизм — синтаксически неправильный оборот речи, не искажающий смысла высказывания.

Глава I

Рукав озера Комо, тянущийся к югу между двумя непрерывными горными хребтами и образующий множество бухточек и заливов, в одном месте неожиданно сужается, принимая вид реки, текущей между мысом справа и широким побережьем слева. Соединяющий эти два берега мост делает сие преображение еще более заметным, знаменуя собой точку, в которой заканчивается озеро и начинается Адда, чтобы затем опять стать озером там, где берега вновь расходятся, образовывая новые заливы и новые бухточки. Побережье, образованное наносами трех мощных потоков, примыкает к двум смежным пикам, один из которых назван в честь святого Мартина, а второй именуется ломбардским словечком Резегоне, поскольку множество его вытянутых в ряд зубчатых вершин действительно напоминает своим видом пилу. Достаточно лишь взглянуть на него спереди — например, стоя на северной стене Милана, — и вы немедленно узнаете этот пик среди всех остальных гор длинного и обширного хребта, которые не могут похвастать ни столь необычным названием, ни столь приметной формой. Довольно долго побережье тянется вверх, образовывая пологие склоны, однако затем его начинают пересекать холмы и долины, кручи и плато — результат работы вод меж двух горных вершин. У самого края воды рассеченный устьями потоков берег практически повсеместно усыпан гравием и крупной галькой. Выше по нему тянутся поля и виноградники, среди которых то тут, то там виднеются деревушки, усадьбы, хутора, а кое-где — заходящие на склоны гор леса. Лекко, главное поселение этого края, в честь которого он и назван, расположено неподалеку от моста, на берегу озера, и оно в периоды половодий частично его затапливает. В наши дни это крупное местечко, обещающее вскорости стать полноценным городом. Во времена, о которых мы собираемся поведать, оно также было немаленьким, а возвышающийся над ним замок еще и имел честь служить резиденцией коменданта, благодаря чему в городке постоянно был расквартирован гарнизон испанских солдат, которые учили скромности местных девиц и женщин, задавая время от времени трепку чьему-нибудь мужу или отцу. В конце лета солдаты никогда не забывали отправиться на виноградники, чтобы обобрать их, облегчив тем самым труд крестьян.

От одной деревушки к другой, от холмов к берегу бежали и бегут до сих пор дороги и тропинки, крутые и не очень, а то и совсем ровные. Тот тут, то там они оказываются зажаты меж двумя скалами, где, подняв глаза, можно увидеть лишь клочок неба да их вершины, после чего вновь выходят на открытое пространство, откуда неизменно открывается прекрасный вид на окружающую местность; всякий раз такой пейзаж чем-то не похож на предыдущий, являя взору и скрывая от него все новые и новые картины. То одно, то другое, то бескрайняя и такая разная водная гладь; иногда край озера обступают горы, среди лабиринта которых оно порой и вовсе теряется, а затем вновь открывается взгляду среди других гор, отражая в своих водах их и стоящие на берегах деревушки. Речной рукав, озеро, вновь река, сверкающей змейкой скрывающаяся среди гор, которые, постепенно понижаясь, тоже исчезают на горизонте... Живописным является даже то место, откуда вы созерцаете этот пейзаж: гора, с которой вы спускаетесь, окружает вас своими вершинами и обрывами, каждый раз выглядящими по-новому и меняющимися почти на каждом шагу, то расступаясь, то смыкаясь в сплошные горные кряжи и превращая склоны в вершины. Ласкающая взор гостеприимность этих склонов приятно смягчает дикость пейзажа, делая его еще более красивым.

По одной из этих дорог вечером 7 ноября 1628 года неспешно возвращался с прогулки дон Аббондио, служивший священником в одной из вышеупомянутых деревень. Ни ее название, ни фамилия самого персонажа в манускрипте нигде не указаны. Спокойно шепча молитвы и псалмы, священник время от времени закрывал требник, закладывая между страницами указательный палец правой руки, и, убрав ее за спину, продолжал свой путь, опустив взгляд и отбрасывая к ограде попадавшиеся под ноги камешки. Затем, поднимая глаза, дон Аббондио лениво оглядывался и устремлял взор на гору, чьи склоны то тут, то там заливал багряный свет уже закатившегося за противоположную гору солнца, чьи лучи прорывались сквозь ее расщелины. Вновь открыв требник и прочтя еще один отрывок, священник достиг поворота дороги, где он обычно отрывал взгляд от книги, чтобы посмотреть вперед. Вот и сегодня дон Аббондио поступил так же. Свернув, дорога шагов шестьдесят тянулась прямо, после чего разветвлялась на две тропинки, образовывая подобие греческой буквы ипсилон. Правая тропинка поднималась в гору, ведя к дому священника; левая, уходя вниз, тянулась через долину к самой воде. В этом месте ограда не доходила прохожему даже до пояса. Разделявшие тропинки внутренние ограды, вместо того чтобы сомкнуться под углом, упирались в часовенку, на которой были изображены длинные, заостренные кверху змееподобные фигуры, которые, согласно замыслу художника и представлениям местных жителей, должны были означать пламя. Это пламя чередовалось с другими фигурами, чью форму нельзя было выразить словами и коим надлежало знаменовать собой души в чистилище. Пламя и души были цвета кирпича на темно-сером фоне, но краска, впрочем, уже начинала отслаиваться. Повернув и бросив по привычке взгляд на часовню, священник увидел нечто, чего не ожидал и уж никак не хотел увидеть.

Двое мужчин расположились друг напротив друга в, если можно так выразиться, месте слияния двух тропинок: один из них сидел на низкой ограде, свесив ноги с двух сторон; его товарищ стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Их одежда, манера держаться и выражения лиц — насколько их можно было разглядеть оттуда, где стоял священник, — не оставляли сомнений относительно того, кем являлись эти двое. На головах у обоих были зеленые сеточки, спадавшие на левое плечо и заканчивавшиеся большими кисточками, из-под которых выглядывали буйные чубы; их лица украшали длинные, лихо закрученные усы; оба носили пояса из блестящей кожи с висевшей на них парой пистолетов; на груди у каждого из незнакомцев подобно ожерельям красовались небольшие пороховницы; из карманов их широких штанов торчали рукоятки ножей; каждый был при начищенной до блеска широкой сабле с причудливого вида ажурным эфесом из латуни; словом, одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы понять: они принадлежат к породе людей, которых принято называть «брави».

Эта порода, в наши дни исчезнувшая без следа, в те времена встречалась в Ломбардии очень часто, процветая там на протяжении многих лет. Для тех, кто не имеет о ней ни малейшего понятия, мы приведем несколько подлинных отрывков, которые позволят составить представление о том, что это были за люди, как их пытались изничтожить и какую живучесть они проявляли.

Восьмого апреля 1583 года сиятельнейший и превосходительнейший синьор дон Карло Арагонский, князь Кастельветрано, герцог Террановы, маркиз Аволы, граф Буржето, великий адмирал и великий коннетабль Сицилии, губернатор Милана и капитан-генерал его католического величества в Италии, прознав о том, сколь невыносимой стала жизнь в городе Милане из-за брави и прочих бродяг, издал против них указ. Согласно этому указу, брави и бродягами объявлялись все пришлые и местные, кто не имел определенного занятия либо, имея его, предавался праздности, но, безвозмездно или даже за жалованье, состоял при знатной особе, должностном лице или купце, служа ему опорой и оказывая услуги, либо, что вероятнее, строя козни другим. Таким людям надлежало в шестидневный срок избавить указанную местность от своего присутствия. Не подчинившимся грозила каторга, а всем судебным чинам предоставлялись неограниченные полномочия для исполнения данного указа.

Однако 12 апреля следующего года упомянутому синьору стало известно, что названный город по-прежнему полон так называемых брави, живущих привычной жизнью, нисколько не изменивших своих нравов и ничуть не уменьшившихся в числе, и он издал другой, еще более суровый и ясный указ, согласно которому, в частности, любое лицо, как местное, так и пришлое, признанное двумя свидетелями за браво, пусть даже не совершившее никакого преступления, может быть отдано любым судьей на основании одной лишь своей репутации для допроса под пыткой и, даже не признавшись в преступлении, отправлено на трехлетнюю каторгу за одну лишь эту репутацию и именование браво. Целью всего этого, равно как и опущенных пассажей, было продемонстрировать серьезность намерений его превосходительства добиться повиновения от всякого.

Очень хотелось бы верить, что одних лишь слов подобного синьора, столь смелых, уверенных и сопровождаемых такими приказами, хватило для того, чтобы все брави исчезли раз и навсегда. Однако свидетельства другого синьора, не менее авторитетного и знатного, вынуждают нас поверить в обратное.

Синьор сей — сиятельнейший и превосходительнейший Хуан Фернандес де Веласко, коннетабль Кастилии, старший камергер его величества, герцог Фриасский, граф Аро и Кастельново, синьор дома Веласко и дома Семерых инфантов Лары, губернатор государства Миланского и прочая. Пятого июня 1593 года, также прознав о том, какой ущерб причиняют брави с прочими бродягами и какое разорение сеют, нанося огромный вред общественному благосостоянию, и разочаровавшись в правосудии, его превосходительство издал новый указ, согласно которому подобным людям надлежало в шестидневный срок покинуть территорию государства; тем самым он повторил предписания и угрозы своего предшественника. Двадцать третьего мая 1598 года с немалой болью в сердце синьор Фернандес де Веласко узнал, что личности сии (брави и прочие бродяги) расплодились в граде и государстве пуще прежнего, учиняя засады, причиняя ранения, совершая смертоубийства, грабя, бесчинствуя всеми прочими способами и избегая за это ответственности благодаря помощи своих главарей и пособников, и вновь предписал те же средства, увеличив дозу, как поступают при борьбе с особо упорной хворью. Теперь каждый, осмелившийся нарушить любой пункт указа, рисковал лишиться милости его превосходительства, ощутив на себе его строгость и гнев, ведь его превосходительство со всей решимостью заявлял, что сие предупреждение является последним и окончательным.

Однако сиятельнейший и превосходительнейший синьор дон Пьетро Энрикес де Асеведо, граф Фуэнтес, капитан и губернатор государства Миланского, этого мнения не разделял, и у него были на то серьезные причины. Прознав о невыносимой жизни, которой жили град и государство по вине огромного числа брави, его превосходительство принял решение полностью искоренить сей зловредный сорняк и 5 декабря 1600 года издал новый указ, который также сулил суровые кары, которые должны были исполняться по всей строгости и без проявления какого бы то ни было снисхождения.

Впрочем, есть основания полагать, что борьба с брави интересовала синьора Энрикеса в гораздо меньшей мере, чем плетение интриг и науськивание врагов на своего великого недруга Генриха IV. История свидетельствует, что ему удалось вооружить против сего короля герцога Савойского, который в результате этого утратил несколько городов, равно как и сговориться с герцогом Бироном, которому это стоило головы.

Что же касается вредоносных брави, то на 22 сентября 1612 года они явно продолжали процветать. В этот день сиятельнейший и превосходительнейший синьор дон Джованни де Мендоса, маркиз де ла Инохоса, кавалер и прочая, губернатор и прочая, всерьез вознамерился их искоренить. С этой целью он приказал королевским придворным печатникам, Пандольфо и Марко Туллио Малатести, издать указ о полном изничтожении брави. Однако тем вновь удалось выжить, и 24 декабря 1618 года на них обрушились такие же и еще более сильные удары со стороны сиятельнейшего и превосходительнейшего синьора дона Гомеса Суареса де Фигероа, герцога Ферийского и прочая, губернатора и прочая. Но даже это не ознаменовало их конец, так что сиятельнейший и превосходительнейший синьор Гонсало Фернандес до Кордова, в чье правление и случилась прогулка дона Аббондио, был вынужден подновить и вновь обнародовать привычный указ, направленный против брави; произошло сие 5 октября 1627 года, то есть за год, месяц и два дня до этого памятного события.

Но и этот указ не был последним; однако мы полагаем, что о последующих упоминать смысла не имеет, поскольку они были изданы уже после того периода, в который разворачивается наша история. Назовем лишь указ от 13 февраля 1632 года превосходительнейшего синьора герцога Ферийского, во второй раз ставшего губернатором, на основании которого можно сделать вывод, что те, кто называли себя брави, продолжали творить возмутительные злодеяния. Одного этого достаточно для того, чтобы понять: во времена, о которых мы хотим поведать, брави были повсюду.

То, что упомянутые двое кого-то поджидали, не вызывало сомнений; однако еще неприятнее дону Аббондио было осознавать, что этим человеком был он сам, ведь стоило ему появиться, как незнакомцы переглянулись и подняли головы с видом людей, дождавшихся того, кого караулили. Тот, что сидел на ограде, перекинул ногу и спрыгнул на тропинку; другой, отделившись от стены, вместе с ним двинулся навстречу священнику. Дон Аббондио, притворяясь, что читает требник, осторожно следил за их движениями. При виде того, что незнакомцы идут прямо к нему, в разум священника ворвалась тысяча мыслей разом. Он задался вопросом, нет ли справа или слева какой-нибудь боковой дорожки, по которой можно было бы скрыться от брави, сразу, впрочем, поняв, что ее нет. Затем дон Аббондио попытался вспомнить, не разозлил ли кого-нибудь могущественного и мстительного; однако даже в столь тревожных обстоятельствах мысль о том, что его совесть чиста, успокоила священника.

И все же брави продолжали приближаться к нему, не отрывая от него взглядов. Дон Аббондио запустил указательный и средний пальцы левой руки за воротник так, словно хотел его поправить, и, проведя ими вдоль шеи, повернул голову, скривив губы и глядя уголком глаза, не идет ли сзади кто-нибудь еще. Однако никого не было. Священник покосился на раскинувшееся за оградой поле. Никого. Он украдкой посмотрел на тропинку впереди. Лишь брави. Что же делать? Поворачивать назад было уже поздно. Пуститься в бегство означало бы сказать «догоните меня», а то и еще что похуже. Потому, не имея возможности избежать опасности, дон Аббондио ринулся ей навстречу, поскольку состояние неизвестности было для него столь мучительным, что он решил как можно скорее положить ему конец. Ускорив шаг, он погромче прочел один стих и, попытавшись сделать выражение своего лица как можно более спокойным и веселым, приготовился улыбнуться, каких бы усилий ему это не стоило. Очутившись с молодчиками лицом к лицу и мысленно сказав себе: «Вот и попался», священник остановился как вкопанный.

— Синьор священник, — произнес один из незнакомцев, глядя ему прямо в лицо.

— Чего угодно? — спешно ответил дон Аббондио, оторвав глаза от книги, держа ее так, словно его руки были пюпитром.

— Вы намереваетесь… — заговорил второй в презрительной манере человека, поймавшего подчиненного на злоупотреблении властью. — Намереваетесь завтра поженить Ренцо Трамальино и Лючию Монделлу!

— Все дело в том… — ответил дон Аббондио дрожащим голосом. — Все дело в том, что вы, синьоры, подобно любому другому, прекрасно знаете, как делаются такие дела. Бедный священник тут совершенно ни при чем; люди пекут свои пироги сами, а затем… а затем идут к нам как в банк за деньгами; а мы… мы всего лишь служим общине.

— В общем, — сказал ему браво на ухо торжественным и не терпящим возражений шепотом, — этот брак не должен состояться — ни завтра, ни когда бы то ни было.

— Но, синьоры мои… — отозвался дон Аббондио кротким и мягким тоном человека, желающего переубедить кого-то очень нетерпеливого. — Но, синьоры мои, попробуйте поставить себя на мое место. Если бы дело зависело от меня… Вы ведь отлично понимаете, что у меня в этом деле никакого шкурного интереса нет…

— Полноте, — прервал его браво. — Если бы все решала болтовня, у нас против вас не было бы ни шанса. Мы больше ничего не знаем и знать не хотим. Мы вас предупредили… а вы нас поняли.

— Но вы ведь, синьоры, люди слишком справедливые и разумные…

— И все же… — перебил его другой молодчик, до сего момента молчавший. — И все же этот брак не состоится, или… — Он крепко выругался. — Или же тот, кто совершит венчание, даже пожалеть об этом не успеет…

За этими словами последовало еще одно ругательство.

— Тише, тише, — вновь заговорил первый. — Синьор священник знает, как в мире все устроено, а мы люди благородные, не желающие причинять ему зла — в случае, если он будет благоразумен. Синьор священник, сиятельнейший синьор дон Родриго, наш хозяин, глубоко вас чтит.

Для дона Аббондио это имя было подобно молнии во время внезапно налетевшей ночной бури, чья ослепительная вспышка лишь усиливает ужас. Сам того не желая, священник низко поклонился и произнес:

— Если бы вы просто намекнули…

— О! Намекать знатоку латыни! — опять прервал дона Аббондио браво, грубо и в то же время как-то зловеще расхохотавшись. — В общем, дело ваше. Главное — ни слова об этом разговоре, ведь мы предупредили вас исключительно ради вашего же блага, а иначе… — Он хмыкнул. — А иначе это будет равносильно тому, что случится, если вы совершите это венчание. Впрочем, довольно. Что нам передать от вашего имени сиятельнейшему синьору дону Родриго?

— Мое почтение…

— А поточнее?

— Мою готовность в любой момент ему повиноваться.

Произнося эти слова, священник сам не знал, чем они являлись — обещанием или же просто данью вежливости. Однако брави приняли их совершенно серьезно — или сделали вид, что принимают.

— Чудесно, и доброй ночи, — сказал один из них.

Вместе с товарищем они начали удаляться. Но дон Аббондио, который еще несколько мгновений назад готов был расстаться с глазом, лишь бы избавиться от общества этих незнакомцев, теперь хотел продолжить разговор.

— Синьоры… — начал он, закрывая книгу обеими руками.

Однако брави, не обращая на него никакого внимания, двинулись в том направлении, откуда дон Аббондио пришел, напевая песенку столь похабную, что я даже не желаю ее здесь приводить. Бедный священник некоторое время стоял с открытым ртом подобно зачарованному; затем он свернул на тропинку, которая вела к его дому, едва волоча одеревеневшие ноги. Чтобы понять, что он чувствовал, следует рассказать кое-что о его характере и об эпохе, в которую ему довелось жить.

Дон Аббондио (как читатель уже догадался) не был рожден с сердцем льва. Однако в первые же годы своей жизни он волей-неволей понял, что хуже всего в те времена было оказаться в положении зверя без когтей и клыков, также осознав, что ему совсем не хочется быть проглоченным. Закон никоим образом не защищал спокойных и безобидных людей, у которых не было иных способов навести страх на других.

И дело было не в нехватке законов, защищавших от насилия со стороны отдельных лиц. Законов насчитывалось множество, и преступления в них подробно перечислялись и тщательно описывались. Наказания, и так до безумия чрезмерные, могли становиться еще суровее по решению законодателя и сотни исполнителей; судопроизводство было направлено лишь на то, чтобы полностью развязать судье руки в вопросе вынесения обвинительного приговора: приведенные нами отрывки из указов, нацеленных против брави, несмотря на свою краткость, являются отличным тому примером. И все же, несмотря на это, указы сии, вновь и вновь издаваемые одним правительством за другим и с каждым разом становившиеся все более суровыми, неизменно оказывались лишь велеречивыми свидетельствами бессилия своих авторов. В тех же случаях, когда они достигали какого-то немедленного эффекта, этот эффект заключался лишь в еще большем угнетении мирных да слабых, и без того страдавших от смутьянов, которые, в свою очередь, становились еще более жестокими и изворотливыми. Их безнаказанность была хорошо организована и зиждилась на том, что указы не могли или не хотели искоренить: на праве предоставлять убежище и привилегиях некоторых классов, частично признанных законом, частично терпимых с завистливым молчанием либо впустую оспариваемых, однако фактически ревностно поддерживаемых этими классами. В указах эта безнаказанность порицалась и осыпалась угрозами, однако они не могли ее искоренить, ведь порицания и угрозы сии, разумеется, заставляли ее прикладывать новые усилия к своему сохранению и пускаться ради него на все новые ухищрения.

Вот так все и происходило: при появлении указов, направленных на искоренение негодяев, те, опираясь на свою реальную силу, искали все новые и новые способы продолжать делать то, что сии указы запрещали. Указам хорошо удавалось на каждом шагу мешать и досаждать людям благонамеренным, слабым и незащищенным, ведь стремление держать в своих руках каждого, дабы предотвратить любое преступление, приводило к произволу со стороны всевозможных исполнителей. Те же, кто заблаговременно принимал меры к тому, чтобы обеспечить себе убежище в монастыре либо чьем-нибудь дворце, где стражи порядка показываться не рисковали, либо просто носил ливреи, провозглашавшие их защитниками интересов могущественного рода или целого сословия, были полностью свободны в своих действиях и могли в открытую смеяться над злополучными указами. Да и среди людей, которым следовало исполнять эти указы, некоторые по рождению принадлежали к привилегированным классам, а иные были их клиентами; и те, и другие, в силу образования, шкурных интересов, привычки либо подражания, жили согласно бытовавшим устоям и не стали бы их нарушать ради клочка бумаги на углу.

Те же из непосредственных исполнителей, кто обладал решимостью героев, покорностью монахов и жертвенностью мучеников, все равно не могли довести дело до конца, поскольку их было меньше, чем людей, которых им надлежало усмирить. Вдобавок те, от имени кого они, если можно так выразиться, в теории действовали, могли бросить их на произвол судьбы в любой момент. В довершение всего большинство из них принадлежало к числу самых гнусных и бесчестных людей своего времени; те, кому следовало их бояться, презирали их; само их имя было бранным словом. Потому вполне естественно, что, вместо того чтобы рисковать, ставя на карту свою жизнь в безнадежном предприятии, они продавали сильным мира сего свое бездействие или даже попустительство, пользуясь своей мерзостной властью лишь в тех случаях, когда это не представляло для них угрозы, угнетая и изводя людей мирных и беззащитных.

Человек, который хочет причинить кому-то вред или все время боится, что вред причинят ему, разумеется, ищет союзников и товарищей. Отсюда и особенно процветавшая в те времена тенденция людей становиться частью существующих классов или создавать новые, всеми способами стараясь добиться их усиления. Духовенство заботилось о поддержании и расширении своей неприкасаемости, знать — своих привилегий, военные — своих полномочий. Торговцы и ремесленники объединялись в цеха и братства, юристы — в лиги, врачи — в гильдии. Каждая из этих маленьких олигархий была сильна по-своему; в каждой из них ее член, в зависимости от своего влияния и умений, получал возможность использовать силу многих в личных интересах. Наиболее честные пользовались этим преимуществом лишь в целях защиты; хитрые и беспринципные им злоупотребляли, дабы достигать того, чего не могли добиться своими собственными силами, оставаясь при этом безнаказанными. Впрочем, влияние этого множества лиг очень разнилось. Особенно явственно сие ощущалось в сельской местности: богатый и жестокий дворянин, окруженный ватагой брави и ко всему привычными крестьянами, которые были заинтересованы или вынуждены относиться к нему как подданные или солдаты, обладал такой властью, что ей с огромным трудом могло сопротивляться любое другое объединение в данной местности.

Наш дон Аббондио, не бывший ни знатным, ни богатым, ни тем более смелым, едва вступив в сознательный возраст, понял, что в таком обществе он подобен глиняному горшку, путешествующему в компании железных. И потому он весьма охотно послушался родителей, желавших, чтобы сын стал священником. По правде говоря, он не слишком задумывался об обязанностях и благородных целях служения, которому себя посвящал. Ему хотелось лишь жить сытой жизнью и принадлежать к уважаемому и сильному классу — две причины, показавшиеся юному Аббондио вполне достаточными, чтобы сделать подобный выбор.

Однако любой класс защищает человека лишь до определенного предела, не избавляя его в полной мере от необходимости выработать собственную систему защиты. Вечно поглощенный мыслями о своем спокойствии, дон Аббондио никогда не стремился к преимуществам, для получения которых требовалось прилагать большие усилия или идти на некоторый риск. Его система заключалась в том, чтобы избегать любых конфликтов и уступать в тех из них, которых невозможно было избежать. Он придерживался безоружного нейтралитета во всех вспыхивавших вокруг него войнах, начиная со столь обычных в те времена распрей между духовенством и светскими властями, конфликтов между военными и гражданскими, раздоров между дворянами и заканчивая перебранками между крестьянами, переросшими в драку или поножовщину. В случаях, когда ему все же приходилось выбирать сторону, дон Аббондио поддерживал более сильного, всегда, впрочем, делая это с оглядкой, стараясь показать другому, что не желает быть его врагом, и словно бы говоря: «Почему вы не оказались более сильным? Я бы тогда был на вашей стороне». Держась подальше от самодуров, закрывая глаза на те притеснения с их стороны, что были мимолетными и вызванными капризом, покорно снося более серьезные и продуманные и умея поклоном да почтительно-сердечными манерами вызывать улыбку на лицах даже самых угрюмых и вздорных, бедолага сумел разменять седьмой десяток, не пережив особых потрясений.

Нельзя, впрочем, сказать, что подобное положение вещей дона Аббондио совсем не удручало. Постоянное терпение, вечные уступки другим, молчаливое проглатывание многочисленных обид — все это раздражало его до такой степени, что, если бы он время от времени не давал выхода своим чувствам, его здоровье неминуемо пострадало бы. Порой он срывался на людей, которых знал как безобидных, покрикивая на них безо всякой причины. Еще дон Аббондио сурово критиковал тех, кто не умел, подобно ему, держать себя в узде, однако лишь в тех случаях, когда это не представляло ни малейшей угрозы. Потерпевший в его глазах всегда был по меньшей мере неосторожным; убитый неизменно оказывался смутьяном. За теми, кому доставалось за попытку отстаивать свою правоту в споре с сильным, дон Аббондио всегда умел усмотреть какую-нибудь вину; это было несложно, ведь правота и неправота никогда не бывают разделены четкой гранью.

Особенно резко он высказывался против тех своих собратьев, кто становился на сторону слабого в борьбе с могущественным притеснителем. Дон Аббондио называл это покупкой себе хлопот за свои же собственные деньги и желанием выпрямить ноги собаке; также он безапелляционно заявлял, что священнослужителю негоже вмешиваться в мирские дела. Корил он таких людей, впрочем, всегда лишь с глазу на глаз либо в очень узком кругу, и тем большим был его пыл, чем менее они были склонны возражать. Подобные речи дон Аббондио неизменно завершал словами о том, что с порядочным человеком, который не лезет в чужие дела и знает свое место, ничего плохого никогда не случится.

Полагаю, теперь мои немногочисленные читатели могут себе представить, какие чувства у бедолаги вызвало произошедшее. Внешний вид незнакомцев и изрыгаемая ими брань, равно как и угрозы синьора, который был известен тем, что не сыпал ими впустую, а также осознание того, что его спокойная жизнь закончилась в один момент и что он ничего не может с этим поделать, наполнили понуренную голову дона Аббондио целым роем мыслей. «Если бы только можно было отправить Ренцо восвояси, решительно сказав ему “нет”, — думал священник. — Однако он потребует объяснений. И что мне ответить ему, во имя небес? У него-то ведь тоже есть голова на плечах. Пока его не трогают, он — чистый ягненок, но если кто-то вздумает ему перечить… Эх! А он еще и потерял голову из-за этой Лючии, влюбившись как… Не зная, чем еще заняться, мальчишки влюбляются и хотят жениться, не думая больше ни о чем другом; им и в голову не приходит поразмыслить о том, какие беды они навлекают своими действиями на голову бедного честнейшего человека. О горе мне! Ну почему этим двум страшилищам нужно было появиться на моем пути и прицепиться ко мне?! Я-то тут при чем? Это что, я собрался жениться? Почему вместо этого они не пошли поговорить с… Но увы, судьба моя — быть крепким задним умом. Если бы только я додумался предложить им отправиться со своим сообщением к…»

Однако в этот момент дон Аббондио сообразил, что сожалеть о том, что не стал советчиком и соучастником в неправом деле, было бы совсем уж низко, и обратил всю свою мысленную досаду на того, кто лишил его покоя. Он знал дона Родриго лишь в лицо да по рассказам о его деяниях и не имел с ним никаких дел, лишь низко кланяясь ему при встрече. Впрочем, ему не раз приходилось защищать доброе имя этого синьора в разговорах с теми, кто шепотом, вздыхая и воздевая очи горе, клял какой-нибудь его поступок; дон Аббондио сто раз говорил, что он — вполне уважаемый господин. Однако в тот момент священник мысленно называл дона Родриго такими словами, которыми не позволял в своем присутствии называть его никому другому. Поглощенный этими тревожными мыслями, он дошел до двери своего дома, стоявшего на краю деревушки, и, спешно вставив в замочную скважину ключ, который уже держал в руке, открыл дверь, а войдя внутрь, тут же закрыл за собой. Страстно желая оказаться в обществе кого-то, кому можно доверять, дон Аббондио немедленно крикнул:

— Перпетуя! Перпетуя!

Он направился в гостиную, где Перпетуя уже должна была накрывать стол к ужину. Перпетуя, как все догадались, была служанкой дона Аббондио, служанкой верной и преданной, умевшей и подчиняться, и командовать, которая и сносила ворчание и причуды своего хозяина, и заставляла его сносить свои собственные. А тех с каждым днем становилось все больше, поскольку она уже достигла синодального возраста сорока лет, оставшись незамужней по причине, как уверяла она сама, отказа от всех сделанных ей предложений или, как говорили ее подруги, неспособности найти пса, который захотел бы на ней жениться.

— Иду, — отозвалась Перпетуя, поставив на столик в обычном месте бутылочку любимого вина дона Аббондио, и медленно двинулась к двери.

Однако не успела она дойти до порога, как дон Аббондио сам ввалился в гостиную, двигаясь так неуклюже, со взглядом столь мрачным и лицом настолько перекошенным, что не нужно было обладать наметанным глазом Перпетуи, чтобы понять: случилось нечто воистину из ряда вон выходящее.

— Господи помилуй! Что с вами, синьор хозяин?

— Ничего, ничего, — ответил дон Аббондио.

Тяжело дыша, он опустился в свое кресло.

— Да как же «ничего»? Уж меня-то не обманывайте! Вы выглядите просто ужасно! Не иначе как стряслось что-нибудь серьезное.

— О, во имя небес! Когда я говорю «ничего», это либо значит, что действительно ничего не произошло, либо случилось нечто такое, о чем я не могу сказать.

— Не можете сказать даже мне? А кто ж тогда позаботится о вашем здоровье? Кто даст совет?..

— О горе мне! Замолчите уже! Просто налейте мне бокал вина.

— И вы еще говорите, что с вами ничего не произошло! — ответила Перпетуя, наполняя бокал, но не торопясь вручить его дону Аббондио, словно она не собиралась отдавать вино до тех пор, пока священник не поведает ей тайну, которую служанка так хотела узнать.

— Дайте же, дайте же его сюда, — сказал дон Аббондио, нетвердой рукой выхватывая у нее бокал и опорожняя его столь спешно, словно в нем было лекарство.

— Значит, вы хотите, чтобы я повсюду бродила, расспрашивая, что случилось с моим хозяином? — спросила Перпетуя, встав прямо перед ним и уперев руки в бока.

Она смотрела священнику в глаза столь пристально, словно хотела прочесть в них его секрет.

— Во имя небес! Не разводите сплетен и не поднимайте шум; это вопрос… это вопрос жизни!

— Жизни!

— Жизни.

— Вы же знаете, что от меня ваши тайны ни разу…

— Вот уж неправда! Достаточно вспомнить случай, когда…

Перпетуя поняла, что задела не ту струну; потому, заговорив вновь, она сменила тон.

— Хозяин, — произнесла служанка сочувственно-жалобным тоном, — я ведь всегда была к вам привязана и теперь хочу обо всем узнать лишь из заботы, чтобы суметь вам помочь, дать совет и ободрить вас…

По правде говоря, дон Аббондио хотел облегчить душу не меньше, чем Перпетуя желала узнать его тайну. Поэтому, сопротивляясь ее напору со все меньшей и меньшей охотой и заставив ее несколько раз поклясться, что она никому не скажет ни слова, священник наконец, то замолкая, то прерывая свою речь горестными восклицаниями, поведал служанке о злосчастном происшествии. Когда дело дошло до внушавшего ужас имени человека, пославшего брави, он вновь заставил Перпетую поклясться молчать еще более торжественной клятвой. Произнеся это имя, дон Аббондио тяжело откинулся на спинку кресла и, с шумом вздохнув, воздел руки в одновременно повелительном и умоляющем жесте:

— Во имя небес!

— О господи! — воскликнула Перпетуя. — Ох, что за негодяй! Что за угнетатель! Нет у него страха Божьего!

— Так вы будете молчать? Или разрушите мою жизнь?

— Ох! Мы здесь одни, и никто нас не слышит. Но что же вы будете делать, бедный синьор хозяин?

— Вот видите? — произнес дон Аббондио сварливо. — Где же ваши советы? Вы сами спрашиваете у меня, что я буду делать, как будто это вы попали впросак, а мне нужно вас выручать.

— Да почему же? Я бы дала вам свой скромный совет, вот только…

— Ну так послушаем его.

— Мой совет был бы в том, что, поскольку все говорят, что наш архиепископ — человек святой, влиятельный и никого на этом свете не боящийся, который всегда рад преподать урок какому-нибудь самодуру и поддержать священника, я бы сказала вам написать ему письмецо, в котором вы поведали бы ему, что да как…

— Уж правда лучше молчали бы! Такие, значит, советы вы даете несчастному? Архиепископ что, оживит меня, если мне всадят пулю в спину?

— Да ладно вам! Выстрелами-то почем зря как конфетти не сыплют. Не всякий пес кусает, который лает! К тому же я давно приметила, что уважают тех, кто умеет показать зубы и заставить себя уважать. Именно оттого, что вы никогда не хотите стоять на своем, мы и докатились до того, что, с позволения сказать, любой…

— Да замолчите же!

— Так я и замолкаю. Однако ясное дело, что когда весь мир видит кого-то, кто готов по любому поводу спустить…

— Вы замолчите или нет? Время ль сейчас нести такие глупости?

— Да будет вам! Утро вечера мудренее. Однако не нужно вредить самому себе и рушить здоровье. Съешьте хоть что-нибудь.

— У меня и сейчас голова ясная, — проворчал в ответ дон Аббондио. — Совершенно. Я мыслю вполне здраво, а пищи для размышлений у меня предостаточно. — Он встал. — Потому есть я не хочу. Не до того мне сейчас, ведь, как теперь ясно, выкручиваться мне придется самому. Эх! Надо же такому было приключиться именно со мной!

— Выпили бы еще хотя бы капельку, — сказала Перпетуя, наливая еще вина. — Сами знаете, что это всегда помогает вашему желудку.

— Эх! Не до того мне, не до того. — Взяв светильник, дон Аббондио заворчал: — Хорошенькое дело! И с таким благородным человеком, как я! И то ли еще будет!

Продолжая стенать в таком духе, он двинулся к спальне, однако, дойдя до порога, обернулся и, приложив палец к губам, медленно и торжественно произнес:

— Во имя небес!

С этими словами дон Аббондио скрылся.

Глава II

Говорят, накануне битвы при Рокруа[4] принц Конде проспал всю ночь. Однако дело было прежде всего в том, что он очень устал; к тому же принц уже успел отдать все необходимые распоряжения о том, что следовало сделать утром. А вот дону Аббондио известно было лишь то, что завтра должна была состояться битва, поэтому большая часть ночи прошла в исполненных тревогой размышлениях. Совершить венчание, не обращая внимания ни на гнусные требования, ни на угрозы, — о таком он не хотел даже думать. Поведать о произошедшем Ренцо означало бы попытаться найти выход вместе с ним… Боже упаси! «Ни слова… а иначе…» — сказал один из брави, многозначительно хмыкнув, и, вспомнив это хмыканье, дон Аббондио пожалел даже о своем разговоре с Перпетуей. О том, чтобы ослушаться приказа, он не мог даже помыслить. Бежать? Куда? А даже если он сбежит — то что дальше? Столько хлопот! Столько всего нужно будет объяснить!

Бедолага ворочался в постели, отвергая одно решение за другим. Лучшим выходом — или, по крайней мере, наименьшим из зол — ему казалось водить Ренцо за нос, пытаясь выиграть время. Священник вспомнил, что всего через несколько дней наступит период, когда венчаться будет запрещено. «Если получится заставить паренька промешкать эти дни, — думал он, — то потом я смогу два месяца жить спокойно, а за два месяца случиться может всякое». Дон Аббондио старался придумать подходящий предлог; все, что приходило ему в голову, казалось священнику притянутым за уши, однако он успокаивал себя мыслью о том, что его положение и опыт позволят ему убедить невежественного юношу. «Посмотрим, — говорил дон Аббондио себе. — Он думает о невесте. Я же думаю о своей шкуре. Я более заинтересован и более прозорлив. Если ты так охвачен любовным жаром, дорогой сынок, — твое дело, но вот я встревать в это не хочу». Немного успокоив себя подобными мыслями, священник смог наконец уснуть.

Однако спал он плохо. Что за сны ему снились! Брави, дон Родриго, Ренцо, узкие улочки, скалы, бегство, преследование, крики, выстрелы... Просыпаться на следующий день после случившегося несчастья, возвращаясь к положению, в котором ты оказался, — дело не из приятных. Пробудившись, разум первым делом обращается к привычным мыслям о спокойной жизни, которой ты жил до этого, однако вскоре в них грубо врывается осознание произошедшего, и горечь становится еще сильнее, чем в тот момент, когда несчастье тебя настигло.

Ощутив эту мучительную горечь, дон Аббондио спешно припомнил все свои ночные измышления, убедил себя, что они хороши, и, приведя мысли в порядок, встал и принялся дожидаться Ренцо, чувствуя одновременно страх и нетерпение. Лоренцо или, как все его называли, Ренцо, долго ждать не пришлось. Едва юноше показалось, что настал подходящий час для визита к священнику, он влетел в дом к дону Аббондио, исполненный радостного пыла, который любой двадцатилетний испытывает в день, когда должен жениться на своей любимой. Оставшись без родителей еще подростком, он, так сказать, продолжил семейную традицию, став прядильщиком шелка; прибыльная в прошлом, эта профессия уже приходила в упадок, однако умелый работник все еще мог заработать себе этим ремеслом на достойную жизнь. С каждым днем работы становилось все меньше, однако прядильщики разъезжались в соседние государства, привлеченные обещаниями лучшей жизни и щедрого жалованья, так что те, кто оставался, без дела не сидели. Вдобавок у Ренцо был клочок земли, который он сдавал для возделывания другим и возделывал сам, когда прялка стояла без дела; для человека его положения юношу даже можно было назвать зажиточным. Нынешний год выдался еще менее урожайным, чем предыдущие, и люди уже начинали голодать, однако наш молодой человек, стоило ему положить глаз на Лючию, сделался рачительным хозяином, у которого всегда хватало еды. Перед доном Аббондио он предстал, нарядившись весьма пышно. На голове у юноши красовалась шляпа с разноцветными перьями, а из кармана штанов торчала красивая рукоять кинжала. Он выглядел празднично и в то же время дерзко — впрочем, в ту эпоху это было типично даже для людей, обладавших спокойным нравом. Неуверенность и таинственность дона Аббондио представляли разительный контраст с живостью и решимостью паренька.

«Видать, о чем-то задумался», — сказал себе Ренцо.

— Я пришел, чтобы узнать, когда вам будет удобно отправиться в церковь, синьор священник, — произнес он вслух.

— О каком дне вы хотите поговорить?

— Что значит «о каком дне»? Вы разве не помните, что мы договорились на сегодня?

— На сегодня? — ответил дон Аббондио так, словно слышал об этом в первый раз. — Сегодня… Сегодня… Вам придется запастись терпением. Сегодня я не могу.

— Не можете сегодня! Что стряслось?

— Прежде всего я, видите ли, нехорошо себя чувствую.

— Мне жаль; однако то, что вы должны сделать, не займет много времени и совершенно вас не утомит…

— И все же, все же…

— «И все же» что?

— И все же существуют затруднения.

— Затруднения? Какие затруднения тут могут быть?

— Пока не окажешься в нашей шкуре, не поймешь, с какими хлопотами связаны подобные вопросы, сколько всего нужно объяснять. А я слишком мягкосердечен, думаю лишь о том, как бы устранить препятствия, как бы облегчить другим жизнь, как бы угодить им — и, в результате, пренебрегаю своим долгом. А потом на меня сыплются упреки — и это в лучшем случае.

— Да не тяните же, во имя небес! Скажите прямо, в чем дело.

— Знаете, с каким количеством формальностей сопряжено заключение брака?

— Еще бы! — ответил Ренцо, начиная раздражаться. — За последние дни вы мне этим всю плешь проели. Но разве теперь мы с ними не покончили? Разве не сделали все, что нужно было сделать?

— Это вам кажется, что все. Запаситесь терпением. Отдуваться-то потом мне из-за того, что пренебрег своим долгом, дабы не огорчить других. В общем… довольно, я знаю, что говорю. Мы, бедные священники, находимся между молотом и наковальней. Вы нетерпеливы. Я сочувствую вам, бедный юноша. А что до тех, кто стоит надо мной… Впрочем, я не могу сказать вам всего. Суть в том, что мы оказываемся меж двух огней.

— Но объясните хотя бы раз, в чем заключается та формальность, о которой вы упомянули; мы быстро с ней покончим.

— Вам известно, сколько существует обстоятельств, препятствующих заключению брака?

— Откуда мне об этом знать?

— Error, conditio, votum, cognatio, crimen, cultus disparitas, vis, ordo, ligamen, honestas, si sis affinis…[5] — начал дон Аббондио, загибая пальцы.

— Вы издеваетесь? — перебил его юноша. — Откуда мне знать вашу латынь?

— Значит, вы в подобных вещах не разбираетесь. Имейте терпение и оставьте их тому, кто в них разбирается.

— Ну так поторопитесь!

— Полноте, дорогой Ренцо, не выходите из себя. Я готов сделать… все, что от меня зависит. Я? Я лишь хочу, чтобы вы были довольны. Я желаю вам добра. Эх!.. Только подумаю, какая у вас была хорошая жизнь… Чего вам не хватало? Так ведь нет, взбрело в голову жениться…

— К чему такие разговоры, монсеньор? — воскликнул Ренцо.

На его лице читалось нечто среднее между изумлением и гневом.

— Да я это так, к слову. Имейте терпение. Просто к слову пришлось. Я лишь хочу, чтобы вы были довольны.

— В общем…

— В общем, дорогой сынок, моей вины в этом нет. Законы писаны не мной. И, прежде чем вас обвенчать, нам нужно многое проверить, чтобы убедиться в отсутствии препятствий.

— Да вы скажете наконец, что за препятствие возникло?

— Имейте терпение, так просто здесь все не объяснить. Надеюсь, что ничего серьезного; но тем не менее нам нужно это проверить. В тексте все говорится четко и ясно: antequam matrimonium denunciet…[6]

— Я же вам сказал, что не желаю слышать латынь.

— Однако нужно, чтобы я объяснил вам…

— Но вы разве уже и так все не проверили?

— Не все из того, что надлежало, как я вам и сказал.

— Так почему вы не сделали это вовремя? Зачем сказали мне, что все закончено? Зачем дожидались…

— Вот! Вы упрекаете меня в моей излишней доброте. Я все упростил, дабы услужить вам как можно скорее. А… А теперь приключились… Впрочем, это уже мое дело.

— Но мне-то теперь что делать?

— Потерпите несколько дней. Несколько дней — не вечность, дорогой сынок. Имейте терпение.

— И сколько?

«Вот это уже лучше», — подумал дон Аббондио и с необычайным жеманством произнес:

— Ну, через пятнадцать дней я попробую… постараюсь…

— Пятнадцать дней! Вот это новости! Все было сделано так, как вы хотели: день был назначен, и он наступил, а теперь вы мне говорите, чтобы я ждал еще пятнадцать дней. Пятнадцать… — повторил Ренцо громче и более раздраженным тоном, потрясая кулаком в воздухе.

И кто знает, что бы еще он учинил, если бы дон Аббондио не вмешался, схватив его за другую руку и произнеся ласково-застенчивым голосом:

— Полноте, полноте, не расстраивайтесь. Я посмотрю, смогу ли за неделю…

— А Лючии-то мне что сказать?

— Что причиной всему — моя ошибка.

— А если пойдет молва?

— Всем остальным тоже говорите, что ошибся я, по причине собственной торопливости и добросердечия. Во всем вините меня. Что еще сказать-то? К тому же это всего одна неделя.

— И больше задержек не будет?

— Когда я говорю вам…

— Ладно, я потерплю неделю, но уясните себе, что по ее прошествии отговорок я больше не приму. Мое почтение.

С этими словами он удалился, отвесив дону Аббондио куда менее низкий поклон, чем обычно, со взглядом скорее выразительным, чем почтительным.

Выйдя на улицу и впервые за все время направившись к дому своей суженой безо всякой охоты, раздраженный Ренцо вновь и вновь мысленно возвращался к только что состоявшемуся разговору, и чем больше молодой человек о нем думал, тем более странным он ему казался. Холодные и в то же время стесненные манеры дона Аббондио, его неуверенная и одновременно раздраженная речь, взгляд его серых глаз, которые никак не хотели встречаться с глазами Ренцо, словно он боялся произнести слова, которые вертелись у него на языке, его напускное изумление, будто он слышал об уже назначенном венчании в первый раз, постоянные намеки на что-то очень важное, о чем он, впрочем, так ни разу и не сказал прямо, — все это заставляло Ренцо думать, что дон Аббондио желал что-то скрыть. Какое-то мгновение юноша даже хотел вернуться обратно, прижать священника к стенке и заставить его говорить прямо; однако, подняв взгляд, он заметил шагавшую чуть впереди него женщину. Служанка свернула к саду, располагавшемуся в нескольких шагах от дома. Увидев, что она отворяет калитку, Ренцо окликнул ее. Ускорив шаг, молодой человек подошел к ней и задержал ее у входа, твердо намереваясь добиться чего-нибудь определенного хотя бы от служанки.

— Доброго дня, Перпетуя. Я надеялся, что он будет радостным для нас обоих.

— Эх! На все воля Божья, мой бедный Ренцо.

— Окажите мне услугу: этот блаженный синьор священник городил какой-то вздор, который я не смог толком понять; объясните-ка мне вы, почему он не может или не хочет обвенчать нас сегодня.

— Ох! Неужели вы думаете, что я знаю секреты своего хозяина?

«Как я и полагал: здесь кроется какая-то тайна», — подумал Ренцо и, желая выведать ее у служанки, продолжил:

— Да будет вам, Перпетуя; мы ведь друзья. Расскажите мне, что знаете. Помогите бедному сынку.

— Плохое дело — родиться бедным, мой дорогой Ренцо.

— Правда, — ответил тот, все больше укрепляясь в своих подозрениях, и, стремясь разговорить ее, повторил: — Правда. Но разве гоже священникам плохо обращаться с бедняками?

— Послушайте, Ренцо, я не могу ничего сказать, потому что… ничего не знаю. Однако могу заверить вас, что мой хозяин не желает зла ни вам, ни кому-либо другому, вины его в этом нет.

— Тогда чья в этом вина? — спросил Ренцо, стараясь выглядеть небрежно.

Однако сердце молодого человека замерло. Он навострил уши.

— Когда я говорю вам, что ничего не знаю… Но в защиту своего хозяина я могу высказаться, поскольку мне больно слышать, что его обвиняют в желании кого-то огорчить. Бедолага! Если он и грешит, то лишь из чрезмерной доброты. Хорошо-то живется одним только мерзавцам, самодурам да людям без страха Господнего…

«Самодурам! Мерзавцам! — подумал Ренцо. — Она явно говорит не о церковном начальстве».

— Ну же, — произнес он вслух, с усилием скрывая свое нараставшее возбуждение. — Будет вам. Скажите мне, о ком речь.

— Ах! Вы хотите заставить меня говорить, а я не могу говорить, потому что… ничего не знаю. А когда человек ничего не знает, это как поклясться молчать. Хоть пытайте меня — ни слова не вытянете. До свидания, мы оба теряем время.

С этими словами Перпетуя спешно зашла в сад, закрыв за собой калитку. Пожелав ей всего наилучшего, Ренцо медленно побрел обратно, чтобы не дать ей понять, куда на самом деле направляется. Отойдя на достаточное расстояние, чтобы добрая женщина не смогла его услышать, юноша ускорил шаг, через мгновение оказавшись у двери в дом дона Аббондио. Войдя туда, он направился прямо в гостиную, где чуть ранее и оставил священника. Увидев его, Ренцо вперил в дона Аббондио глаза и с решительным видом шагнул к нему.

— Эй-эй! Это еще что за новости? — сказал дон Аббондио.

— Кто этот самодур, — спросил Ренцо тоном человека, пребывающего в решимости получить прямой ответ, — который не желает, чтобы я женился на Лючии?

— Что-что-что? — пролепетал застигнутый врасплох бедолага, в одно мгновение побелев и обмякнув.

Заворчав, он вскочил из своего кресла, намереваясь броситься к выходу. Однако ждавший подобного Ренцо преградил ему путь и, повернув ключ в замке, вытащил его из скважины и сунул себе в карман.

— Ага! Ага! Теперь-то будете говорить, синьор священник? О моих делах известно всем, кроме меня самого. И я теперь, черт его дери, тоже хочу обо всем узнать. Как его звать?

— Ренцо! Ренцо! Во имя всего святого, только взгляните, что вы делаете, подумайте о своей душе.

— Я думаю, что хочу все узнать немедленно, в сей же момент.

Сказав это, он, быть может, неосознанно положил руку на рукоятку ножа, торчавшую из его кармана.

— Смилуйтесь! — воззвал к нему дон Аббондио слабым голосом.

— Я хочу это знать.

— Кто вам сказал…

— Нет-нет, больше никакого вранья. Говорите ясно и тотчас же.

— Вы хотите моей смерти?

— Я хочу знать то, что имею право знать.

— Но если я заговорю, я — мертвец. А мне моя жизнь дорога.

— Раз так — то говорите.

Это «раз так» было произнесено с таким напором, а лицо Ренцо выглядело столь угрожающе, что дон Аббондио не мог даже помыслить о том, чтобы ослушаться.

— Вы обещаете мне, клянетесь, что не скажете об этом никому, никогда? — спросил он.

— Я обещаю вам, что сотворю нечто нехорошее, если вы немедленно не назовете мне его имя.

Услышав эту новую угрозу, дон Аббондио, с лицом и взглядом человека, которому в рот сунул свои щипцы зубодер, наконец уступил:

— Дон…

— Дон…? — повторил Ренцо с видом врача, желающего помочь пациенту извергнуть оставшееся.

Он наклонил ухо к губам священника, держа за спиной напряженно сжатые кулаки.

— Дон Родриго! — спешно произнес несчастный, запинаясь и глотая согласные, частично — от волнения, частично — от того, что разрывался между двумя своими страхами, стараясь одновременно произнести слово и заставить его исчезнуть.

— Ах он пес! — воскликнул Ренцо. — И как же он это сделал? Что сказал вам, чтобы…?

— Как, значит? Как? — отозвался почти что негодующим голосом дон Аббондио, который, пойдя на такую жертву, считал, что Ренцо теперь его должник. — Как, значит? Хотел бы я, чтобы вам пришлось так же, как мне, который здесь вообще ни при чем; вы бы тогда живо поумнели. — Сказав это, он принялся в самых мрачных тонах описывать ужасающую встречу. Повествуя о ней, он понял, что все больше и больше распаляется, давая волю ярости, над которой до этого удавалось брать верх страху. Видя, что Ренцо стоит, опустив голову и разрываясь между бешенством и замешательством, он добавил весело: — В хорошенькую же вы историю ввязались! Здорово же мне удружили! Поступить так с благородным человеком, с вашим же священником! В его собственном доме! В святом месте! Вот уж подвиг! Вынудили меня обо всем рассказать мне и себе на погибель! А я ведь все скрывал из осторожности, заботясь о вас! И что теперь, когда вы все узнали? Хотел бы я увидеть, что вы со мной сделаете! Во имя небес! Это вам не шутки. Дело не в правоте или неправоте, дело в силе. А когда я вам этим утром дал добрый совет… вы сразу взбеленились. А я ведь думал о себе и о вас. Что же теперь делать? Уж дверь-то хотя бы откройте. Дайте мне мой ключ.

— Быть может, я ошибся, — ответил Ренцо голосом, смягчившимся в отношении дона Аббондио, однако полным ярости к врагу, чье имя он только что узнал. — Быть может, я ошибся, однако, положа руку на сердце и встав на мое место…

С этими словами он вытащил ключ из кармана и начал открывать дверь. Дон Аббондио подошел к нему сзади и, пока тот поворачивал ключ в замке, встал к юноше вплотную, подняв вверх три пальца правой руки так, словно сам желал ему помочь.

— По крайней мере поклянитесь… — начал он.

— Быть может, я ошибся, извиняюсь, — ответил Ренцо, открывая дверь и намереваясь уйти.

— Поклянитесь… — вновь сказал дон Аббондио, хватая его трясущейся рукой.

— Быть может, я ошибся, — повторил Ренцо, высвобождаясь из его хватки.

Он пулей вылетел из дома, положив конец спору, который, подобно литературному, философскому или еще какому в этом духе, мог длиться целую вечность, поскольку каждый лишь повторял бы свои аргументы.

— Перпетуя! Перпетуя! — закричал священник после бесплодных попыток вернуть ушедшего.

Однако Перпетуя не ответила. Дон Аббондио больше не знал, на каком свете находится.

Даже людям куда значительнее дона Аббондио случалось оказываться в положении столь затруднительном и неопределенном, что наилучшим выходом им представлялось сказаться больными и слечь в постель. Впрочем, священнику не пришлось даже притворяться. Пережитый им накануне испуг, бессонная ночь, страх, которого он натерпелся сегодня, и боязнь грядущего все сделали за него. В тревожном ошеломлении дон Аббондио опустился в свое кресло, начиная ощущать странный холод в костях, и стал изучать свои ногти, вздыхая и время от времени зовя Перпетую слабым, но при этом раздраженным голосом. Наконец, служанка появилась с огромной головкой капусты под мышкой и таким лицом, словно ничего не произошло. Я избавлю читателя от жалоб, сочувственных вздохов, обвинений, оправданий и обычных для таких случаев слов, вроде «только вы могли проговориться» и «я ничего не говорила». Достаточно сказать, что дон Аббондио приказал Перпетуе запереть дверь на засов и не открывать ее ни под каким предлогом, а если кто-то начнет ломиться — сказать ему в окно, что священник слег с жаром. Затем дон Аббондио поднялся по лестнице, через каждые три ступеньки повторяя «Мне конец!». Оказавшись у себя в комнате, священник улегся в постель, где мы его и оставим.

Тем временем охваченный яростью Ренцо шагал к себе домой, не зная, что ему делать, однако чувствуя непреодолимое желание совершить что-то странное и страшное. Провокаторы и притеснители — все те, кто так или иначе причиняет вред другим, — виновны не только в причиняемом ими зле, но и в том, что они творят с душами тех, кому это зло причинили. Ренцо был юношей мирным и совершенно не кровожадным, юношей чистосердечным и в жизни не строившим никому козней, однако в тот момент он мог думать лишь об убийстве и том, как бы соорудить какую-нибудь ловушку. Ему хотелось броситься к дому дона Родриго, схватить того за горло и…

Однако затем он вспомнил, что дом этот был подобен крепости, кишевшей брави внутри и снаружи; что свободно входить туда могли лишь друзья и доверенные слуги; всех остальных тщательно обыскивали, и незнакомому ремесленнику не удалось бы проникнуть в дом без такого обыска. А главная загвоздка… Главная загвоздка заключалась в том, что дон Родриго, вероятно, слишком хорошо его знал. Он подумывал о том, чтобы взять свое ружье, спрятаться за какой-нибудь изгородью и надеяться, что тот будет идти один. Погрузившись в эти полные кровожадного удовольствия мысли, он почти слышал шаги дона Родриго, видел, как берет его на мушку, как стреляет, как тот падает, корчась в агонии, как он сам, выкрикнув в его адрес проклятие, мчится к границе, чтобы спастись. Но как же Лючия? Одно воспоминание о ней развеяло его мрачные фантазии, на смену которым пришли привычные добрые мысли.

Он вспомнил о том, как в последний раз видел своих родителей, о Боге, о Мадонне и святых, подумал, какое утешение не раз находил в мыслях о том, что за всю жизнь не совершил ни одного преступления, в какой ужас его всегда приводили рассказы об убийствах. Подумал — и очнулся от кровавых грез, ощутив испуг и угрызения совести и в то же время радуясь, что не совершил того, что представил. Однако сколько же других мыслей повлекла за собой мысль о Лючии! Столько надежд, столько обещаний! Какое же чудесное будущее их ждало, и как он был в нем уверен! Как желал наступления этого дня! Как же сообщить ей эту новость? И как поступить дальше? Как сделать ее своей, несмотря на козни могучего злодея?

И в то же время в разум юноши закралась тень подозрения. Причиной возмутительной наглости дона Родриго могла быть лишь животная страсть к Лючии. А сама Лючия? Могла ли она дать ему хоть какой-то предлог воспылать к ней подобной страстью, сделать хотя бы малейший намек? Впрочем, подобная мысль в голове Ренцо не могла даже возникнуть. Однако знала ли она об этом хоть что-нибудь? Неужели не заметила гнусной страсти дона Родриго? Пытался ли тот добиться ее каким-то иным образом прежде, чем прибегнуть к подобной мерзости? Но ведь Лючия никогда не говорила ему ни слова! Ему, своему суженому!

Охваченный этими мыслями, он прошел мимо своего дома, располагавшегося посреди деревни, и направился к дому Лючии, стоявшему на ее краю, даже слегка на отшибе. У этого домика был маленький дворик с каменной оградкой, отделявший его от улицы. Войдя во дворик, Ренцо услышал доносившийся из комнаты второго этажа приглушенный звук голосов и предположил, что к Лючии пришли подружки да соседки, чтобы сопровождать ее. Ему не хотелось показываться перед ними расстроенным из-за того, что он только что узнал. Сидевшая во дворе девчушка бросилась ему навстречу, вопя:

— Жених! Жених!

— Тише, Беттина, тише! — сказал Ренцо. — Иди-ка сюда; сходи наверх к Лючии, отведи ее в сторонку и скажи ей на ухо… но так, чтобы никто не слышал… скажи, что я хочу поговорить, что жду ее на первом этаже и чтобы она пришла как можно скорее.

Девчушка бросилась вверх по лестнице, счастливая и гордая, что ей дали тайное поручение.

В тот момент мать Лючии как раз закончила ее наряжать. Подружки немедленно обступили невесту, желая получше ее разглядеть. Та отбивалась от них со слегка воинственной скромностью крестьянки, закрывая лицо локтем, опуская подбородок на грудь и хмуря длинные черные брови; впрочем, делая это, она улыбалась. Черные волосы, разделенные тонким белым пробором, были заплетены на затылке во множество косичек, уложенных кольцами и заколотых серебряными шпильками; расходясь веером, они образовывали подобие нимба — прическу, которую до сих пор носят крестьянки в окрестностях Милана. На шее у девушки было ожерелье из гранатов, перемежавшихся с золотыми филигранными бусинами. Стан ее облегал расшитый цветами парчовый корсаж с отдельными рукавами, повязанными красивыми бантами, компанию которому составляли короткая юбка из плотного шелка со множеством мелких складок, ярко-красные чулки и вышитые шелковые пьянелле[7].

Однако, помимо свадебного наряда, Лючию украшала и ее собственная скромная красота, еще больше расцветшая от целого сонма переживаний, отражавшихся на ее лице: радости, разбавленной легким смущением, тихой грусти, порой появляющейся на лицах невест и, ничуть не умаляя их красоты, придающей им особый шарм. Протиснувшись сквозь обступивших ее девушек, маленькая Беттина подошла к ней и, дав понять, что хочет ей что-то сообщить, прошептала Лючии на ухо то, что велел передать Ренцо.

— Я выйду на минутку и вернусь, — сказала Лючия женщинам и спешно спустилась вниз. Увидев изменившееся лицо и беспокойные манеры Ренцо, она с опаской спросила: — Что такое?

— Лючия! — ответил Ренцо. — На сегодня все отменяется, и одному лишь Богу известно, когда мы сможем стать мужем и женой.

— Что? — произнесла Лючия потерянно.

Ренцо вкратце пересказал ей то, что услышал утром. Девушка с тревогой слушала его рассказ, а когда дело дошло до имени дона Родриго, покраснев, воскликнула:

— Ах! Вот, значит, до чего дошло!

— Значит, вы знали?.. — сказал Ренцо.

— Увы! — ответила Лючия. — Но чтобы дошло до такого!

— Что именно вы знали?

— Не заставляйте меня сейчас отвечать, не заставляйте плакать. Я сбегаю за матерью и отпущу женщин: нам нужно остаться наедине.

Увидев, что она уходит, Ренцо шепнул ей вслед:

— Вы никогда ничего мне не говорили.

— Ах, Ренцо! — ответила Лючия, обернувшись на мгновение, но при этом не останавливаясь.

Она произнесла его имя так, словно хотела сказать: «Как можете вы сомневаться, что мотивы моего молчания были честными и чистыми?»

Тем временем добрейшая Аньезе (так звали мать Лючии), охваченная подозрениями и любопытством при виде того, как ее дочь исчезла после того, как девчушка что-то шепнула ей на ухо, сама спустилась вниз, чтобы узнать, в чем дело. Оставив ее вдвоем с Ренцо, Лючия вернулась к собравшимся женщинам и, стараясь придать своему лицу как можно более спокойное выражение, сказала:

— Синьор священник заболел, сегодня ничего не будет.

С этими словами она вновь поспешила вниз. Женщины, выйдя из дома, разбрелись по деревне, чтобы рассказать о произошедшем. Две или три из них даже дошли до дома священника, чтобы убедиться, что тот действительно болен.

— У него сильный жар, — ответила им Перпетуя, высунувшись из окна.

Печальная новость мигом разошлась по устам, немедленно положив конец догадкам, которые начали было роиться в их головах, таинственным шепотом срываясь с губ.

4 Битва при Рокруа (19 мая 1643 года) — одно из важнейших сражений Тридцатилетней войны, в котором французские войска под командованием принца крови Луи де Конде, прозванного Великим, разгромили испанскую армию, что стало началом конца испанской гегемонии в Европе.

5 Ошибка, оговорка, обет безбрачия, кровное родство, преступление, несоответствие вероисповеданий, импотенция, священнический сан, уже существующие брачные узы, сожительство, прямое некровное родство… (лат.) (Примеч. пер.)

6 Прежде чем объявить о браке… (лат.) (Примеч. пер.)

7 Также чопины, цокколи — популярная в XIV—XVII веках женская обувь на толстой подошве. (Примеч. пер.)

Глава III

Лючия вернулась в комнату первого этажа как раз тогда, когда Ренцо с тревогой в голосе сообщил о произошедшем Аньезе, которая с не меньшей тревогой его слушала. Их взгляды обратились к ней, знавшей больше их обоих. В этих взглядах читалось желание получить объяснение, которое неизбежно должно было оказаться болезненным; в них читалась разная, но одинаково сильная любовь, и разная, но одинаково мучительная горечь из-за того, что она скрыла от них нечто настолько важное. Аньезе не терпелось выслушать дочь, но она все же не смогла удержаться от укора:

— Не сказать о подобном собственной матери!

— Теперь я обо всем вам расскажу, — ответила Лючия, вытирая глаза передником.

— Рассказывай, рассказывай! — воскликнула ее мать.

— Рассказывайте, рассказывайте! — одновременно с ней произнес жених Лючии.

— Пресвятая дева! — вскричала Лючия. — Кто бы мог поверить, что могло дойти до такого!

Беспрерывно всхлипывая, она поведала, как несколько дней назад, возвращаясь с прядильной фабрики, отстала от своих подружек и повстречала дона Родриго в компании другого синьора; как первый попытался завести с ней, как она выразилась, не самый красивый разговор. Девушка, не обращая на него внимания, ускорила шаг и поравнялась с подружками, однако все же успела услышать, как дон Родриго в ответ на громкий хохот второго синьора произнес: «Поспорим». На следующий день они вновь оказались на той же дороге, но Лючия, опустив глаза, шла в окружении подруг. Другой синьор опять насмехался над доном Родриго, на что тот отвечал: «Посмотрим, посмотрим».

— Во имя небес! — продолжила Лючия. — Это было в последний рабочий день, и я немедленно рассказала…

— Кому ты рассказала? — спросила Аньезе, двинувшись к дочери с чувством легкой досады из-за того, что та предпочла довериться кому-то другому.

— Отцу Кристофоро на исповеди, мама, — ответила девушка мягким, извиняющимся тоном. — Я рассказала ему все, когда мы в последний раз вместе были в монастырской церкви. Если помните, в то утро я бралась то за одно дело, то за другое, медля и дожидаясь, пока на дороге не появятся другие деревенские, чтобы пойти вместе с ними, ведь после той встречи я боялась появляться на улице…

При звуке имени почтенного отца Кристофоро возмущение Аньезе улеглось.

— Ты поступила правильно, — сказала она. — Но почему было не рассказать обо всем и твоей матери?

У Лючии на это были две хороших причины: во-первых, она не хотела напугать добрую женщину тем, с чем ничего нельзя было поделать; во-вторых, девушка не желала, чтобы об истории, которую она всеми силами стремилась похоронить, пошли слухи, — тем более что, как Лючия надеялась, ее свадьба должна была зарубить это гнусное преследование на корню. Впрочем, из этих двух причин она озвучила лишь первую.

— А по-вашему… — обратилась девушка к Ренцо голосом, которым обычно пытаются внушить другу, что он неправ. — По-вашему, я должна была об этом говорить? Увы, теперь вы знаете все!

— А что тебе сказал святой отец? — поинтересовалась Аньезе.

— Сказал, чтобы я всеми силами пыталась ускорить свадьбу и сидела дома; чтобы как следует молилась Господу. Еще он сказал, мол, надеется, что, не видя меня, тот синьор перестанет обо мне думать. Именно тогда, — продолжила она, вновь обращаясь к Ренцо, но при этом не поднимая глаз, — именно тогда я осмелилась молить вас, чтобы вы поторопились со свадьбой, назначив ее раньше намеченного срока. Что вы, наверное, обо мне подумали! Но я это не со зла — я просто следовала совету и была уверена… А этим утром я и представить не могла…

Не закончив фразу, девушка громко разрыдалась.

— Ах, негодяй! Ах, проклятый! Ах, разбойник! — кричал Ренцо, бегая по комнате и то и дело хватаясь за рукоятку ножа.

— Ну что за беда, во имя Господа! — восклицала Аньезе.

Внезапно юноша остановился перед плачущей Лючией; поглядев на нее со странной смесью нежности, гнева и печали, он произнес:

— Это было последнее злодейство, которое он, разбойник, совершил.

— Ах! Нет, Ренцо, во имя небес! — вскричала Лючия. — Нет, нет, во имя небес! Господь печется и о бедных, но как же он нам поможет, если мы сами совершим зло?

— Нет, нет, во имя небес! — подхватила Аньезе.

— Ренцо, — сказала Лючия с выражением надежды и уже более спокойной решимости, — у вас есть ремесло, да и я умею работать. Давайте уедем далеко-далеко, так, чтобы он о нас больше не слышал.

— Ах, Лючия! А что потом? Мы ведь не муж с женой! Согласится ли священник выдать нам свидетельство об отсутствии препятствий к заключению брака? Зная, что он за человек? Если бы мы только были женаты — о, тогда!..

Лючия вновь расплакалась; все трое подавленно молчали, и безмолвие это являло печальный контраст с надетыми на них праздничными нарядами.

— Послушайте-ка, детки, прислушайтесь к моим словам, — произнесла через некоторое время Аньезе. — Я пришла в этот мир раньше вас и немного его знаю. Не нужно так пугаться: не так страшен черт, как его малюют. Нам, бедным, все дела кажутся сложнее, чем на самом деле, потому что мы не знаем, с какой стороны за них взяться, но иной раз совет, даже одно словечко человека ученого… Я знаю, что говорю. Сделайте по-моему, Ренцо: отправляйтесь в Лекко, найдите там доктора[8] Крючкотвора и расскажите ему… Но не называйте его так, во имя небес: это прозвище. Нужно говорить «синьор доктор…» Как же его зовут? Ба! Я не знаю его настоящего имени. Все зовут его так. В общем, найдите этого доктора. Он сухой, высокий и плешивый, с красным носом и малиновой родинкой на щеке.

— Мне доводилось его видеть, — сказал Ренцо.

— Хорошо, — продолжила Аньезе. — Он — голова! Мне не раз приходилось встречать людей, запутавшихся хуже цыпленка в пакле и не знавших, что им делать дальше, которые, проведя часок с глазу на глаз с доктором Крючкотвором (только ни в коем случае не называйте его так!), выходили от него с улыбкой на лице. Сама видела. Возьмите тех четырех каплунов — бедняжки, я как раз собиралась свернуть им шеи к воскресному пиру! — и отнесите их ему; к таким синьорам никогда не следует приходить с пустыми руками. Расскажите обо всем произошедшем и увидите, как он вам сразу скажет такие вещи, до которых мы бы и за год не додумались.

Ренцо принял ее совет с большой охотой, Лючия тоже его одобрила, и Аньезе, очень собой гордясь, достала бедных птиц из курятника одну за другой, взяв их за лапы, подобно букету цветов, и связав все восемь бечевкой, после чего вручила каплунов Ренцо. Обменявшись с ней несколькими ободряющими словами, тот вышел садом, чтобы дети не побежали за ним следом с криком «Жених! Жених!». Юноша шагал по тропинкам через поля или, как говорят, в тех краях, места, размышляя о своем несчастье и обдумывая предстоящий разговор с доктором Крючкотвором. Предоставлю читателю судить о том, как должны были себя чувствовать в этой дороге несчастные птицы, которых держал за связанные лапы вниз головой охваченный страстями и то и дело сопровождавший свои мысли жестикуляцией человек. Он то гневно взмахивал рукой, то в отчаянии воздевал ее, то угрожающе потрясал ей, на все лады яростно тряся четырьмя свешивавшимися головами, которые тем не менее ухитрялись клевать друг друга, как часто бывает с товарищами по несчастью.

Добравшись до города, Ренцо разузнал, где находится дом доктора, и направился туда. Однако, едва войдя в этот дом, он ощутил ту робость, которую необразованные бедолаги чувствуют в присутствии образованного синьора, и немедленно позабыл все подготовленные им речи. Впрочем, взглянув на каплунов, юноша вновь воодушевился. Войдя на кухню, он спросил у служанки, можно ли поговорить с синьором доктором. Взглянув на птиц глазами человека, привыкшего к подобным дарам, служанка протянула к ним руки, однако Ренцо отдернул каплунов, желая, чтобы доктор сам увидел, кто ему их принес. Доктор появился как раз в тот момент, когда служанка говорила:

— Давайте их сюда и проходите.

При виде доктора Ренцо низко поклонился. Тот встретил его весьма дружелюбно.

— Проходите, сынок, — сказал он, приглашая юношу в свой кабинет.

Это была большая комната, на трех стенах которой висели портреты двенадцати Цезарей; у четвертой стоял огромный шкаф со старыми, пыльными книгами. Посреди комнаты расположился стол, заваленный изложениями доказательств, ходатайствами, прошениями и указами; его окружали несколько стульев с одной стороны и большое кресло с высокой квадратной спинкой, завершавшейся деревянными украшениями в виде рогов, — с другой. Кресло было обтянуто коровьей кожей, прибитой гвоздями с крупной шляпкой; некоторые из них вывалились от времени, из-за чего по углам обивки кое-где образовались складки. Доктор был одет по-домашнему — в поношенную мантию, которая много лет назад служила ему для торжественных случаев вроде поездок в Милан по какому-нибудь важному поводу. Закрыв за собой дверь, он ободряющим тоном обратился к юноше:

— Расскажите мне о своем деле, сынок.

— Я хотел бы сказать вам кое-что по секрету.

— Так вот он я, — ответил доктор. — Говорите.

Он опустился в кресло. Ренцо стоял перед столом, сунув одну руку в свою шляпу и вращая ее другой.

— Я хотел бы узнать у вас, ученого человека… — начал юноша.

— Расскажите все, как оно есть, — прервал его доктор.

— Вы должны меня простить: мы, бедные, не умеем говорить складно. В общем, мне хотелось бы узнать…

— Вот блаженные! Вы все такие: вместо того чтобы рассказать суть, вы хотите все выспросить, потому что сами уже все решили.

— Извините, синьор доктор. Я хотел бы узнать, наказуемы ли угрозы священнику, дабы тот не совершал венчание.

«Понятно, — сказал себе доктор, хотя на самом деле ничего не понял. — Понятно». Он сразу посерьезнел; впрочем, серьезность эта не была лишена сочувствия и заботы. Плотно сжав губы, доктор сначала выразил свои чувства нечленораздельным звуком, а затем пояснил их более развернуто:

— Серьезный случай, сынок, случай, оговоренный в законе. Вы правильно поступили, что пришли ко мне. Ваш случай — ясный, оговоренный в сотне указов, в том числе и в… изданном в прошлом году нынешним синьором губернатором. Сейчас я вам дам на него взглянуть, потрогать собственными руками.

Сказав это, он встал с кресла и начал рыться в бумагах так, словно насыпал зерно в мерку.

— Да где же он? Вылезай же, вылезай. Столько всего нужно иметь под рукой! Но он всяко должен быть здесь, ведь это важный указ. Ага! Вот он, вот. — Взяв бумагу, доктор развернул ее и взглянул на дату, после чего его лицо стало еще более серьезным. — Пятнадцатое октября 1627 года! — воскликнул он. — Так и есть, прошлогодний. Указ свежий, а такие больше всего наводят страху. Умеете читать, сынок?

— Немножко, синьор доктор.

— Хорошо. Следите за мной глазами, и все сами увидите.

Держа развернутый указ в воздухе, доктор начал читать его, бормоча скороговоркой менее важные места и с отчетливым выражением произнося ключевые параграфы:

— «Хотя, согласно распоряжению, опубликованному по приказу синьора герцога Ферийского 14 декабря 1620 года и подтвержденному сиятельнейшим и превосходительнейшим синьором Гонсало Фернандесом де Кордовой» и прочая, «были предписаны чрезвычайные и строжайшие меры против притеснений, лихоимства и тиранических действий, которые иные смеют чинить над преданнейшими вассалами Е. В., злоупотребления, козни» и так далее «достигли таких масштабов, что это заставило его превосходительство…» и так далее. «А потому его превосходительство, по совету сената и правительства, решил опубликовать настоящий указ». «Касательно тиранических действий, — продолжал чтение доктор, — было четко установлено, что многие, как в самом граде, так и в селениях, чинят тираническое лихоимство и всячески притесняют самых слабых, как то насильственно принуждая их к торговым сделкам, найму…» и так далее. Да где же ты? Ага! Вот. Слушайте: «…К заключению или расторжению браков». Каково, а?

— Как раз мой случай, — сказал Ренцо.

— Слушайте, слушайте, это еще не все. А в конце говорится еще, что за это полагается. «…К даче показаний либо отказу от них, к уходу с места жительства» и так далее; «к уплате долга либо отказу от его уплаты…» К нам это не относится. Ага, вот оно: «…к тому, чтобы священник не исполнял своих обязанностей либо делал то, что ему делать не следует». Каково?

— Указ будто нарочно для меня составлен.

— А то как же? Слушайте, слушайте: «…и другим подобным насильственным актам, совершаемым феодалами, знатью, людьми среднего звания, чернью и плебеями». Никто не ускользнет. Это настоящая Иосафатова долина[9]. Теперь слушайте о наказании: «Все эти и другие подобные им злодейства воспрещены, однако, желая установить еще большую строгость, Е. П., не отменяя…» и так далее «…приказывает и повелевает, чтобы на сих нарушителей любого сословия все наличные судьи налагали денежные штрафы и телесные наказания, а при необходимости — ссылку, каторгу и даже смертную казнь…» Шуточное ли дело! «…На усмотрение его превосходительства либо сената, в зависимости от каждого случая, лица и обстоятельств. Бес-по-щад-но и по всей строгости» и так далее. Как вам такое, а? А вот подписи: «Гонсало Фернандес де Кордова» и, чуть ниже, «Платонус»; а вот еще: «Заверено Феррером». Все как полагается.

Пока доктор читал, Ренцо медленно водил по строкам взглядом, стараясь как следует понять смысл этих священных слов, которые, казалось, должны были ему помочь. Доктор же, видя в глазах своего нового клиента скорее внимание, чем страх, молча поражался. «А парень-то не промах», — думал он.

— Ага! Ага! — произнес он вслух. — Вижу, вы подстригли себе чуб. Оно, конечно, разумно, но раз уж вы доверились мне, в этом не было нужды. Случай, конечно, серьезный, однако вы и представить себе не можете, на что я при необходимости способен.

Чтобы понять эти слова доктора, следует знать или же помнить, что в те времена профессиональные брави и всяческие иные злодеи обычно носили длинный чуб, которым, как забралом, прикрывали себе лица, когда при нападении на кого-нибудь не желали быть узнанными или же когда предприятие требовало не только силы, но и осторожности. Указы моду сию стороной не обошли. Его превосходительство (маркиз де ла Инохоса) постановил, что каждый, кто носит волосы такой длины, что они доходят до бровей, либо же косу перед или за ушами, должен будет выплатить штраф в триста скуди. В случае же неспособности его выплатить такой человек в первый раз получит три года каторги, а во второй, помимо них, более высокий штраф и телесное наказание на усмотрение его превосходительства.

Однако в случае плешивости либо при ином разумном основании вроде наличия родимого пятна или шрама его превосходительство не возбранял таковым лицам, ради красоты либо здоровья, носить волосы настолько длинные, насколько это требовалось для сокрытия сих недостатков. Впрочем, он предупреждал, что в этом вопросе не следует выходить за пределы должного и необходимого, дабы не подвергнуться наказанию, предусмотренному для других нарушителей.

Равным образом его превосходительство приказал цирюльникам, под угрозой штрафа в сотню скуди или троекратного публичного вздергивания на дыбу либо даже более серьезного телесного наказания на, вновь-таки, усмотрение его превосходительства, не оставлять тем, кого они будут стричь, вышеуказанные косы, чубы, завитки либо волосы длиннее обычного ни на лбу, ни по бокам, ни за ушами, чтобы, как указано выше, все были уравнены, кроме упомянутых плешивых или людей с иными недостатками. В результате чуб стал почти что предметом вооружения, отличительным признаком всяческих забияк и сорвиголов, вследствие чего их и прозвали «чубами». Это слово до сих пор живо в местном диалекте, пусть и в несколько смягченном значении: любой из наших читателей-миланцев в ребячестве хоть раз да должен был его слышать — от родителей, учителя, какого-нибудь друга семьи или кого-то из прислуги, говоривших о нем: «Ну что за чуб! Ну что за чубик!»

— По правде говоря, уж поверьте бедному сынку, — ответил Ренцо, — я в жизни не носил чуб.

— Эдак у нас ничего не выйдет, — ответил доктор, качая головой и улыбаясь лукавой, но в то же время нетерпеливой улыбкой. — Если вы мне не верите, у нас ничего не получится. Видите ли, сынок, тот, кто врет доктору, — глупец, который скажет правду судье. Адвокату нужно обо всем рассказывать ясно: это мы их потом запутываем. Коль хотите, чтобы я вам помог, вам нужно рассказать мне все, от «а» до «я», с открытым сердцем, как на исповеди. Вы должны назвать мне человека, от которого получили наказ; это, разумеется, человек важный, так что я, как и полагается, сам схожу к нему. Я не скажу ему, что узнал о его поручении от вас. Поверьте. Скажу, что пришел просить о его защите для бедного оклеветанного юноши. А затем договорюсь с ним о том, чтобы завершить это дело самым лучшим образом. Поймите, что, спасая себя, он спасет заодно и вас. А если эта выходка — дело только ваших рук, я все равно не отступлюсь: мне доводилось вытаскивать людей и из худших передряг… Лишь бы вы не задели какого важного человека — тогда мы поймем друг друга и я выручу вас из вашего затруднения: за небольшую плату, разумеется. Вы должны сказать мне, кто, как говорится, потерпевший. А затем, в зависимости от положения, звания и характера нашего приятеля, мы решим, следует ли нам припугнуть этого человека, сообщив ему, что за вас есть кому вступиться, или же попытаться самим впутать его в уголовщину, заставив беспокоиться. Дело, видите ли, в том, что для человека, умеющего вертеть указами, нет ни виноватых, ни правых. Что касается священника, то если он человек разумный, он предпочтет помалкивать, если же он заупрямится, то и против этого есть средство. Из любого затруднения можно выйти, но для этого нужен толковый человек. А ваш случай — серьезный, говорю вам, серьезный. Указ на сей счет весьма недвусмыслен, и, если вы окажетесь один на один с правосудием, вам придется туго. Говорю вам как друг: за выходки нужно платить. Если хотите отделаться дешево, потребуются деньги и откровенность. Доверьтесь тому, кто желает вам добра, слушайтесь его и делайте все, что вам говорят.

Пока доктор разливался соловьем, Ренцо следил за ним с экстатическим вниманием простака, наблюдающего на площади за фокусником, который, затолкав себе в рот невероятное количество пакли, вытягивает оттуда ленту, и той, кажется, нет конца. Однако, когда юноша все же понял, что хотел сказать доктор и какое вышло недоразумение, он оборвал эту ленту.

— Ох! — воскликнул он. — Вы все не так поняли. Дело обстоит совсем наоборот. Я никому не угрожал и ничего из этого не делал. Спросите любого в моей деревне, и он вам скажет, что мне никогда не приходилось сталкиваться с правосудием. Подлость была совершена против меня, и к вам я пришел, чтобы узнать, как добиться справедливости. Так что я очень доволен тем, что увидел этот указ.

— Дьявол! — воскликнул доктор, вытаращившись на него. — Что вы мне голову морочите? Истинно говорю: все вы такие. Не умеете, что ли, говорить ясно?

— Простите меня, вы ведь даже не дали мне времени. Теперь я расскажу вам все, как есть. Знайте, что сегодня я должен был жениться. — Голос Ренцо дрогнул. — Должен был жениться на одной юной особе, за которой ухаживал с самого лета, и сегодня, как я вам и говорю, был день, назначенный синьором священником. Все было готово. Вот только синьор священник начал отнекиваться… В общем, дабы не утомлять вас, я заставил его говорить прямо, как полагается, и он мне признался, что ему под угрозой смерти запретили совершать это венчание. Этот самодур дон Родриго…

— Довольно! — немедленно оборвал его доктор, нахмурив брови, сморщив свой красный нос и скривив губы. — Довольно! Вы что, хотите, чтобы я ломал себе голову над этими выдумками? Ведите такие разговоры между собой, коль не знаете цену словам, а не с благородным человеком, который ее знает. Ступайте, ступайте, вы сами не понимаете, что говорите. С мальчишками я дел не имею и не желаю слушать пустые речи вроде этой.

— Клянусь вам…

— Ступайте, говорю же: что мне до ваших клятв? Я не желаю иметь к этому никакого отношения и умываю руки. — Сказав это, он начал тереть руки так, словно действительно их мыл. — Научитесь говорить: благородных людей вот так вот не огорошивают.

— Но послушайте, послушайте, — тщетно твердил Ренцо.

Однако доктор, не переставая кричать, толкал его к двери; открыв ее, он позвал служанку и сказал той:

— Немедленно верните этому человеку то, что он принес. Я ничего не хочу — ничего.

За все то время, что она прислуживала в этом доме, женщина ни разу не выполняла подобного приказания; однако оно было произнесено с такой решимостью, что служанка немедленно повиновалась. Взяв четырех несчастных птиц, она взглянула на Ренцо с презрительным сочувствием, словно хотела сказать: «Думать нужно было, что говоришь». Ренцо попытался протестовать, однако доктор был непреклонен, так что юноша, изумленный и раздосадованный пуще прежнего, был вынужден забрать отвергнутую жертву и вернуться в деревню, чтобы поведать женщинам о, так сказать, результатах своей экспедиции.

Женщины в его отсутствие, печально сняв праздничные наряды и надев повседневные, вновь принялись советоваться. Лючия плакала навзрыд, а Аньезе вздыхала. Мать говорила о больших надеждах, которые возлагала на советы доктора, а дочь твердила, что нужно пытаться помочь себе всеми возможными способами; что отец Кристофоро — это человек, который не только дает советы, но и всеми силами помогает бедным; и что было бы очень хорошо сообщить ему о произошедшем.

— Разумеется, — ответила Аньезе и стала вместе с Лючией искать способ это сделать, ведь в тот день девушка не осмелилась бы отправиться в монастырь, который был расположен милях в двух от деревни, — чего ей, впрочем, не посоветовал бы ни один разумный человек.

Однако, как раз когда они все взвешивали, раздался тихий стук в дверь, сопровождаемый негромкими, но отчетливыми словами:

— Deo gratias[10].

Лючия, представляя, кто бы это мог быть, бросилась открывать. В дом, приветливо поклонившись, вошел послушник-капуцин с переметной сумой на левом плече, которую держал за спускавшийся по груди ремень.

— Ох, фра Гальдино! — произнесли обе женщины.

— Да пребудет с вами Господь, — ответил капуцин. — Я пришел за орехами.

— Принеси орехи для святых отцов, — сказала Аньезе.

Встав, Лючия направилась в другую комнату, однако, прежде чем выйти туда, задержалась за спиной у фра Гальдино, стоявшего совершенно неподвижно, и, приложив палец к губам, выразительно посмотрела на мать. Ее взгляд был нежным и умоляющим, но в то же время властным.

Глядя на Аньезе с почтительного расстояния, послушник спросил:

— А что со свадьбой-то? Она ведь должна быть сегодня. В деревне царит какая-то сумятица, будто случилось что-то неожиданное. В чем дело?

— Синьор священник заболел, так что пришлось все отложить, — спешно ответила женщина. Впрочем, если бы Лючия не сделала ей знак, ответ был бы иным. — А как идет сбор пожертвований? — спросила она, желая сменить тему.

— Не лучшим образом, добрая женщина, не лучшим образом. Все здесь. — Он снял с плеча суму. — Все здесь; и даже для того, чтобы собрать это изобилие, мне пришлось постучаться в десяток дверей.

— Увы! Годы пошли неурожайные, фра Гальдино, хлеб — и тот приходится экономить, что уж говорить об остальном.

— А что, по-вашему, нужно, чтобы вернуть добрые времена, донна моя? Милостыня. Слыхали о чуде с орехами, произошедшем много лет назад в нашем монастыре в Романье?

— По правде говоря, не слыхала, расскажите-ка.

— О! Тогда вы должны знать, что в монастыре том был один из наших отцов — святой человек! Звали его отец Макарио. Одним зимним днем, шагая по тропе, шедшей через поля одного из наших благодетелей, тоже честнейшего человека, отец Макарио увидел этого благодетеля у одного из его больших ореховых деревьев; четверо крестьян, размахивая мотыгами, как раз начинали окапывать дерево, дабы обнажить его корни. «Что вы делаете с этим бедным деревом?» — спросил отец Макарио. «Эх, святой отец, оно уже много лет не хочет приносить мне ни единого ореха. Я собираюсь пустить его на дрова». «Оставьте его, — сказал святой отец. — Знайте, что в этом году орехов на нем будет больше, чем листьев». Благодетель, хорошо его знавший, тотчас же приказал работникам вновь набросать землю на корни и позвал уже уходившего отца Макарио. «Отец Макарио, — сказал он ему, — половина собранных орехов будет для монастыря». О предсказании пошел слух, и все сбегались, чтобы посмотреть на орех. И действительно, весной дерево пышно расцвело, а когда пришло время, дало множество орехов. Впрочем, доброму благодетелю не довелось их сбивать: еще до сбора урожая он отошел в лучший мир. Но чудо от этого стало еще большим, и сейчас я вам о нем расскажу. Этот замечательный человек оставил по себе сына совсем иного склада. И вот, когда пришло время собирать урожай, послушник пришел за половиной, причитавшейся монастырю, однако этот тип притворился, что ничего не знает, и имел дерзость ответить, что никогда не слышал, что капуцины умеют выращивать орехи. И знаете, что произошло затем? В один день (только послушайте) этот наглец собрал приятелей, сделанных из того же теста, что и он сам. Начав с ними кутить, он рассказывал им историю об орехе, насмехаясь над монашеской братией. Те возжелали увидеть всю эту гору орехов, и он повел их в амбар. Слушайте же: открыл он амбар и зашагал в тот угол, где огромная куча и была свалена. «Смотрите», — сказал он приятелям, но, взглянув туда, куда показывал, увидел… Что бы вы думали? Здоровенную кучу сухих ореховых листьев. Ну разве не пример? А монастырь не только не потерпел ущерб, но даже преуспел. Ведь после такого значительного события ему жертвовали столько орехов, что один благодетель подарил монастырю осла, дабы возить на нем орехи. И масла из них делали столько, что любой бедняк мог приходить и брать его, сколько требовалось, ибо мы подобны морю, которое получает воду отовсюду и дарует ее всем рекам.

В тот момент в комнату вернулась Лючия с передником, настолько полным орехов, что она едва удерживала его за два конца напряженными руками. Пока фра Гальдино вновь снимал с плеча переметную суму и клал ее на пол, чтобы пересыпать туда щедрую милостыню, мать посмотрела на расточительную дочь с изумленным и строгим выражением на лице, однако та ответила ей взглядом, словно бы говорившим: «Я все объясню». Фра Гальдино, рассыпавшись в восхвалениях, наилучших пожеланиях, обещаниях и благодарностях, повесил суму обратно на свое плечо и собрался уходить. Но Лючия его остановила.

— Мне нужна от вас одна услуга. Я хотела бы, чтобы вы сказали отцу Кристофоро, что мне срочно нужно с ним поговорить, и попросили его, чтобы он оказал милость, заглянув к нам, бедным, как можно скорее, а то мы сами пойти в церковь не можем.

— И всего-то? Не пройдет и часа, как отец Кристофоро узнает о вашем желании.

— Я на вас полагаюсь.

— Не сомневайтесь.

С этими словами капуцин удалился, чуть сгорбившись, но гораздо более довольный, чем когда пришел.

Видя, с какой уверенностью бедная девушка попросила позвать отца Кристофоро и с какой охотой послушник согласился исполнить ее поручение, любой сразу бы понял, что этот Кристофоро был монахом весьма незаурядным. Он пользовался большим влиянием и среди своих, и по всей округе. Но так уж было заведено у капуцинов: ничто не казалось им ни слишком низменным, ни слишком возвышенным. Служить самым ничтожным и получать услуги от сильных мира сего, входить и во дворцы, и в лачуги с одинаково скромным и в то же время властным видом, считаться в одном и том же доме то человеком незначительным, то тем, без кого невозможно решить ни одного важного вопроса, жить подаянием и раздавать милостыню всем, кто приходит в монастырь, — таков был этот орден.

Идя по улице, капуцин мог столкнуться и с принцем, который почтительно целовал концы его вервия, и с мальчишками, которые, притворяясь, что дерутся между собой, забрасывали ему бороду грязью. Слово «фра» в те времена произносилось либо с величайшим уважением, либо с глубочайшим презрением. И капуцины, вероятно, вызывали смешанные чувства в большей мере, чем любой другой орден; сама их участь была двояка, ведь они ничего не имели, носили странные одежды и открыто проповедовали смирение. В зависимости от своего склада и образа мыслей, люди могли как почитать их, так и презирать.

Стоило фра Гальдино удалиться, как Аньезе воскликнула:

— Столько орехов! И в такой год!

— Простите меня, мама, — ответила Лючия, — но если бы мы дали такую же милостыню, как остальные, одному Богу известно, сколько фра Гальдино еще пришлось бы ходить по деревне, чтобы наполнить свою суму. Одному Богу известно, когда бы он вернулся в монастырь. И одному Богу известно, не позабыл бы он о нашем поручении, поболтав со столькими людьми.

— Ты это хорошо придумала, к тому же за щедрость всегда воздается, — сказала Аньезе, которая, несмотря на все свои недостатки, была добрейшей женщиной и, как говорится, прошла бы сквозь огонь и воду ради своей единственной дочери, в которой души не чаяла.

В тот момент в дом вошел Ренцо. Со злым и в то же время униженным выражением на лице он швырнул каплунов на стол; это было последним злоключением несчастных птиц в тот день.

— Хорошенький же совет вы мне дали! — сказал он Аньезе. — Послали меня к хорошему, благородному человеку, который в самом деле помогает бедным!

И он рассказал о своей беседе с доктором. Женщина, ошеломленная столь печальным исходом, начала доказывать, что совет все же был хорошим и что Ренцо, должно быть, сделал что-то не так. Однако Лючия остановила ее, объявив, что надеется найти лучшую помощь. Ренцо немедленно загорелся и этой надеждой, как бывает со всяким, с кем случилась серьезная беда.

— Но если святой отец не найдет для нас выхода, — сказал он, — его найду я — так или иначе.

Женщины советовали ему сохранять спокойствие, оставаясь терпеливым и благоразумным.

— Завтра, — сказала Лючия, — отец Кристофоро однозначно придет. Вот увидите, он найдет какой-нибудь выход, который мы не можем себе даже представить.

— Надеюсь, — сказал Ренцо. — Но, как бы там ни было, я либо добьюсь правосудия, либо возьму его в свои руки. В конце концов, в этом мире есть справедливость.

Так и прошел этот день — в печальных разговорах и хождениях туда-сюда; начало темнеть.

— Доброй ночи, — печально сказала Лючия Ренцо, который все никак не мог решиться уйти.

— Доброй ночи, — ответил ей тот еще печальнее.

— Какой-нибудь святой нам поможет, — отозвалась девушка. — Будьте благоразумны и смиритесь.

Мать Лючии прибавила к ее словам несколько других подобных советов, и жених, в чьем сердце бушевала буря, ушел, вновь и вновь повторяя странные слова:

— В конце концов, в этом мире есть справедливость!

Воистину человек, охваченный болью, не понимает, что говорит.

8 В старину словом «доктор» в Италии было принято называть юристов. (Примеч. пер.)

9 В Библии — долина, в которой должен был вершиться божественный суд над всеми народами; обычно отождествляется с Кедронской долиной, расположенной к востоку от Иерусалима, между Храмовой и Масличной горами. (Примеч. пер.)

10 Восславим Господа (лат.). (Примеч. пер.)

Глава IV

Солнце еще только начинало подниматься над горизонтом, когда отец Кристофоро, выйдя из своего монастыря в Пескаренико, направился в дом, в котором его дожидались. Пескаренико был деревушкой, расположившейся на левом берегу Адды — или же озера — неподалеку от моста: скоплением окруженных растянутыми для сушки неводами и прочими сетями домиков, в которых жили по большей части рыбаки. Монастырь (чье здание существует и по сей день) располагался за пределами деревни, стоя фасадом к ней на дороге, что ведет из Лекко в Бергамо. Небо было совершенно безоблачным. Вставая из-за горы, солнце заливало своим светом вершины гор, возвышавшихся напротив, их склоны, раскинувшуюся внизу долину. Осенний ветерок, срывая с ветвей увядшие листья шелковицы, усеивал ими землю в нескольких шагах от деревьев. Справа и слева в виноградниках на все еще подвязанных лозах рдели листья всех оттенков красного; свежевспаханная земля отчетливо выделялась коричневым среди белесого, покрытого росой жнивья. Однако радовавший глаз и душу пейзаж омрачали фигуры людей. То тут, то там встречались оборванные, изможденные нищие, ходившие с протянутой рукой по привычке либо нужде. Проходя мимо отца Кристофоро, они не говорили ни слова, а лишь с глубочайшим почтением глядели на него, благодарно кланяясь: пусть он и не мог ничего им дать, так как ни один капуцин в жизни не касался денег, в монастыре их всегда ждала милостыня.

Работники на полях представляли собой зрелище еще более печальное. Одни шли, бережливо и как бы нехотя разбрасывая свои семена так, словно сильно чем-то рисковали; другие, будто с трудом и без всякой охоты, налегали на лопаты, копая землю. Худенькая девчонка, держа за веревку пасшуюся на поле тощую, как щепка, телушку, поглядывая вперед, спешно наклонялась, чтобы стащить у нее какую-нибудь травку для своей семьи, которую голод научил, что травой могут питаться даже люди. К огорчению монаха, с каждым шагом таких картин становилось все больше — а ведь он и так уже шел с тяжелым сердцем, ожидая дурных вестей.

Но почему он столько думал о Лючии? Почему отправился к ней по первому ее зову так, словно она была провинциальным священником? И кем вообще был отец Кристофоро? Все эти вопросы требуют ответа.

Отец Кристофоро вскорости должен был разменять седьмой десяток. Он то и дело горделиво и беспокойно поднимал свою лысую голову, окаймленную, согласно обычаю капуцинов, лишь небольшой тонзурой; впрочем, он тут же опускал ее привычно смиренным движением. Длинная белая борода, полностью скрывавшая щеки и подбородок монаха, лишь сильнее подчеркивала благородные черты его лица, которым воздержание, в значительной мере успевшее стать для него обыденностью, придавало серьезность, не лишая их, впрочем, выразительности. Взгляд его глубоко посаженных глаз большую часть времени был устремлен в землю, но иногда в них мелькали неожиданно живые искорки. Глаза эти были подобны двум ретивым коням, по опыту знавшим, что правившего ими кучера им не одолеть, но все же порой дергавшимся в сторону, тут же расплачиваясь за это резким рывком за удила.

Отец Кристофоро не всегда был таким, как не всегда был и Кристофоро: при крещении его назвали Лодовико. Он родился в семье торговца из *** (все астериски сии мой аноним поставил осторожности ради), который в последние годы жизни скопил такое состояние, что решил отойти от дел, зажив как синьор.

Погрузившись в праздность, он начал ощущать огромный стыд за все свои мирские дела. Охваченный странной фантазией о том, чтобы заставить всех забыть о своем купеческом прошлом, он изучал все возможные способы это сделать и хотел сам о нем забыть. Однако лавка, тюки, весы и локоть^11 вставали перед ним, как призрак Банко перед Макбетом, даже во время роскошных пиров и при виде улыбок прихлебателей. Нельзя передать словами, какие старания прилагали эти несчастные, дабы случайно не произнести слово, которое хозяин дома мог счесть намеком на свое прошлое. К примеру, однажды, под конец пиршества, охваченный радостью столь живой и искренней, что нельзя было представить на свете человека более довольного, он с дружелюбной снисходительностью стал поддразнивать одного из сотрапезников, знатного едока. Тот, желая ответить на его шутку, без малейшего злого умысла и с детской простотой произнес: «Эх! Притворюсь-ка я глухим, как торговец, что нахваливает свой товар». Немедленно поняв, что сболтнул, он неуверенно посмотрел на хозяина, чье лицо помрачнело. Обоим хотелось сделать вид, будто ничего не произошло, однако это было невозможно. Остальные собравшиеся за столом молча думали, как бы не дать назревавшему скандалу начаться, чем бы отвлечь хозяина; однако никто так и не произнес ни слова, из-за чего повисшая в воздухе тишина стала еще более напряженной. Все избегали встречаться глазами с остальными; каждый чувствовал, что в головах сотрапезников роятся мысли, которые те хотели скрыть. День был безнадежно испорчен, а неосторожный — или скорее невезучий — гость никогда больше не получал от хозяина приглашений. Так и провел свои последние годы отец Лодовико — в постоянных тревогах и боязни насмешек, даже не задумываясь о том, что продавать — это ничуть не более нелепо, чем покупать, и что профессия, которой он теперь так стыдился, была тем, чем он долгие годы занимался совершенно публично без всяких угрызений совести. Сына своего он воспитывал как аристократа — согласно понятиям той эпохи и настолько, насколько это позволяли законы и обычаи. Он нанял сыну учителей, обучивших его литературе и верховой езде, а затем умер, оставив того юным богачом.

Лодовико вырос настоящим синьором, к которому льстецы всегда демонстрировали большое почтение. Однако, когда он захотел войти в круг первых лиц своего города, молодой человек встретил совсем иное отношение и увидел, что для того, чтобы стать частью их компании, ему придется научиться терпеть и подчиняться, вечно оставаясь ниже других и глотая обиды. Подобный образ жизни был противен и воспитанию, и природе Лодовико, так что он, рассерженный, отдалился от этих людей. И все же он ощущал сожаление, поскольку ему казалось, что эти люди действительно должны были стать его товарищами; ему лишь хотелось, чтобы они были более обходительными. Ощущая одновременно тягу и обиду, не имея возможности вращаться в их обществе и в то же время желая иметь к ним хоть какое-то отношение, он стал соревноваться с ними в роскоши и великолепии, навлекая тем самым на себя враждебность, зависть и насмешки. Его характер, честный, но при этом буйный, со временем вовлек его в более серьезные состязания. И в какой-то момент он внезапно ощутил искреннее омерзение при виде притеснений и насилия, которые творились вокруг, омерзение, становившееся лишь сильнее от того, что их изо дня в день совершали люди, занимавшие в обществе высокое положение — именно те, с кем он больше всего был не в ладах.

Желая успокоиться — либо же, наоборот, разом дать волю всем своим страстям, — он добровольно начал становиться на сторону притесняемых бедняков, изо всех сил стараться заставить угнетателей заплатить за свои поступки и, едва завершив одну ссору, ввязываться в новую. Со временем он заработал себе репутацию защитника угнетенных и народного мстителя. Это было делом непростым; бедный Лодовико, само собой разумеется, нажил себе множество врагов, конфликты с которыми постоянно занимали его мысли. И борьбу он вел не только с этими врагами, но и с самим собой, ведь для того, чтобы взять верх (не говоря уже о тех случаях, когда верх брали над ним), ему самому приходилось прибегать к коварству и насилию, из-за которых он чувствовал впоследствии угрызения совести. Ему приходилось держать вокруг себя изрядное количество отъявленных брави — как для собственной безопасности, так и в качестве подспорья в своей борьбе. Он был вынужден выбирать их из числа наиболее рисковых и отпетых, живя в окружении мерзавцев из любви к справедливости. Из-за этого его, удрученного ли неудачным исходом своего предприятия, тревожившегося ли по причине нависшей опасности, раздосадованного ли постоянной необходимостью соблюдать осторожность, сытого ли по горло компанией брави, при мыслях о будущем и при виде того, как его средства с каждым днем уходят на благотворительность и рискованные предприятия, не раз посещала идея стать монахом; в те времена это было самым распространенным выходом из затруднительного положения. Однако идея эта, остававшаяся фантазией на протяжении всей его жизни, превратилась в твердое намерение после одного происшествия, самого серьезного из случившихся с ним на тот момент.

Как-то раз он шел по одной из улиц своего города в компании двух брави и некоего Кристофоро, в юности служившего в их лавке, а по закрытии ее ставшего дворецким. Кристофоро было лет пятьдесят, и он души не чаял в Лодовико с самого момента его рождения, получая от того жалованье и подарки, позволявшие Кристофоро не только жить, но и содержать свою многочисленную семью. Лодовико издалека заметил одного синьора, нахала и угнетателя по жизни, с которым он ни разу не обменялся даже словом, но который был его смертельным врагом и которому он от всего сердца платил той же монетой. Таково одно из преимуществ этого мира: вы можете ненавидеть и быть ненавидимым, даже не будучи знакомым с человеком лично.

Синьор этот горделиво шагал в сопровождении четверых брави прямо им навстречу, высоко подняв голову и с презрительным высокомерием скривив губы. Оба шли вдоль стены, однако от Лодовико (заметьте) она была с правой стороны, что, согласно обычаю, давало ему право (диву даешься порой, в какие сферы человеческой жизни суется право!) никому не уступать дорогу; в те времена это было вопросом весьма принципиальным. Другой синьор, однако, считал, что, в силу другого обычая, ему обязаны уступать дорогу как дворянину и Лодовико должен отойти. И, как это часто случается, противоречащие друг другу обычаи, относительно которых не ясно, какой из них важнее, столкнулись; а когда обычаи сталкиваются в лице двух упрямцев, вспыхивает война. Они шагали друг другу навстречу вдоль стены подобно двум блуждающим фигурам барельефа. Когда двое оказались лицом к лицу, упомянутый синьор, смерив Лодовико взглядом и властно нахмурившись, сказал ему соответствующим тоном:

— Посторонитесь.

— Это вы посторонитесь, — ответил Лодовико. — Право на моей стороне.

— С вами подобными оно всегда на моей стороне.

— Это было бы так, если бы наглость вам подобных была законом для подобных мне.

Брави обеих сторон встали за спинами своих хозяев; они не двигались, однако бросали друг на друга злобные взгляды, положив руки на рукояти кинжалов, готовые к бою. Прохожие наблюдали за разыгрывавшейся сценой с безопасного расстояния, присутствие зрителей лишь раззадоривало соперников.

— С дороги, подлая чернь, или я научу тебя, как следует вести себя в присутствии благородных!

— Вы лжете, что я чернь.

— Ты лжешь, что я солгал. — Типичный ответ для того времени. — Был бы ты дворянином, как я, — добавил упомянутый синьор, — я бы шпагой и плащом доказал, что лжец — ты.

— Хороший предлог для того, чтобы не подтверждать свои наглые слова делом.

— Бросьте этого негодяя в грязь, — произнес дворянин, обернувшись к своим.

— Посмотрим! — ответил Лодовико, быстро делая шаг назад и кладя руку на эфес шпаги.

— Наглец! — вскричал его соперник, выхватывая из ножен свою шпагу. — Я сломаю ее, когда она обагрится твоей подлой кровью!

Они устремились друг другу навстречу; слуги обеих сторон ринулись на защиту своих хозяев. Бой был неравным — не только из-за численности, но и из-за того, что Лодовико слишком старался уклоняться от ударов, стремясь больше разоружить противника, чем убить его; тот же явно желал его смерти. Лодовико уже успел получить в левую руку удар кинжалом от одного из брави и легкую царапину на щеке. Главный враг зашел к нему со спины, намереваясь прикончить, и Кристофоро, увидев, в какой опасности оказался его хозяин, ринулся на дворянина сзади с кинжалом. Тот обрушил весь свой гнев на дворецкого, проткнув его шпагой. При виде этого Лодовико пришел в такую ярость, что вонзил свою шпагу в живот нападавшего. Умирая, тот упал на землю, почти одновременно с бедным Кристофоро. Брави дворянина, увидев, что все кончено, бросились наутек; те, что служили Лодовико, которым тоже сильно досталось, за отсутствием противника и не желая иметь дело с уже сбегавшимся народом, скрылись в противоположном направлении. Лодовико остался один, стоя над двумя мертвецами в окружении толпы.

— Чем все кончилось?

— Один.

— Двое.

— Как он ему брюхо-то проткнул.

— Кого убили?

— Того самодура.

— О святая Мария, какой кошмар!

— Не нужно было лезть на рожон.

— Поделом.

— Вот и ему конец пришел.

— Серьезное дело.

— А тот второй бедняга!

— Смилуйтесь! Ну и картина!

— Спасите его, спасите!

— Ему тоже досталось.

— Смотрите, как его отделали! Кровь во все стороны так и хлещет.

— Бегите же, бегите! Не дайте себя схватить. — Эти слова прозвучали среди гула голосов толпы особенно явственно, выразив общее мнение всех собравшихся; и вместе с советом сразу пришла помощь.

Все случилось неподалеку от одной капуцинской церкви — места, которое, как всем известно, было в те времена убежищем, неприступным для стражей порядка и того, что называли правосудием в целом. Раненного и едва остававшегося в сознании убийцу толпа отвела туда; братья приняли его из рук народа, говорившего: «Это — честный человек, убивший надменного негодяя. Он сделал это, защищаясь. Он был вынужден взяться за оружие».

До того момента Лодовико никогда не доводилось проливать кровь. И хотя убийства в те времена были вещью настолько обыденной, что любой привык и слышать рассказы о них, и становиться их свидетелем, вид человека, умершего ради него, и человека, павшего от его руки, стал для него чем-то невыразимым; на него обрушились чувства, доселе Лодовико незнакомые. То, как его враг рухнул на землю, то, как изменилось его лицо, чье угрожающее, яростное выражение в одно мгновение уступило место отрешенности и торжественному спокойствию смерти, — все это разом изменило душу убийцы. Доставленный в монастырь, он едва осознавал, где находится и что происходит. Пришел в себя Лодовико на койке в лазарете в руках монаха-хирурга (у капуцинов они были в каждом монастыре), поправлявшего корпию^12 и повязки на двух ранах, полученных им в схватке. Монаха, в чьи обязанности входило помогать умирающим и которому часто приходилось делать это прямо посреди улицы, немедленно вызвали на место стычки. Вернувшись через несколько минут, он направился в лазарет и подошел к койке, на которой лежал Лодовико.

— Утешьтесь, — сказал ему монах. — По крайней мере, умер он хорошо, поручив мне просить для него вашего прощения и передать вам свое.

Эти слова заставили бедного Лодовико окончательно прийти в себя, сделав бушевавшие в его душе спутанные чувства живыми и отчетливыми: боль из-за потери друга, смятение и раскаяние из-за смертельного удара, который он нанес сам, и в то же время мучительное сочувствие к человеку, которого он убил.

— А другой? — с тревогой спросил он монаха.

— Другой к моему приходу уже испустил дух.

Тем временем вокруг монастыря роились любопытные. Прибывшие стражи порядка заставили толпу разойтись и расположились на почтительном расстоянии от входа, однако так, что никто не смог бы покинуть монастырь незамеченным. Брат убитого, двое его кузенов и старый дядя также явились, вооруженные до зубов и в сопровождении большого числа брави, начав кружить вокруг монастыря, угрожающе жестикулируя и бросая злобные взгляды на любопытных, на чьих лицах читались слова, которые они не смели произнести вслух, — слова о том, что Лодовико из монастыря не вытащить.

Тот же, едва собравшись с мыслями, вызвал монаха-духовника и попросил его, чтобы тот разыскал вдову Кристофоро, извинился перед ней от имени Лодовико за то, что он, пусть и невольно, стал причиной произошедшей трагедии, и в то же время заверил ее, что Лодовико возьмет заботу об их семье на себя. Задумавшись же о своем положении, он ощутил как никогда сильную решимость стать монахом: ему казалось, что сам Бог привел его на ту улицу, продемонстрировав ему свою волю и приведя его в этот монастырь при таких обстоятельствах. Решение было принято. Попросив позвать настоятеля, Лодовико поведал ему о своем желании. Тот ответил ему, что следует стеречься поспешных решений, подтвердив, однако, что если молодой человек будет настаивать, ему не откажут. Тогда Лодовико вызвал нотариуса и передал все, что у него оставалось, — а оставалось у него по-прежнему немало — в дар семье Кристофоро: часть вдове, дабы она служила ей новым приданым, а остальное — всем детям, которых оставил Кристофоро.

Решение Лодовико было очень кстати для приютивших его монахов, которые тоже оказались в очень непростом положении. Выдать его в руки правосудия — а точнее, жаждавших мести врагов — было вариантом, который даже не обсуждался. Это было бы все равно что отказаться от собственных привилегий, дискредитировать монастырь в глазах народа, навлечь на себя порицание капуцинов всего мира за то, что они нарушили всеобщее право на убежище, и выступить против всех церковных властей, считавшихся гарантами этого права.

Кінець безкоштовного уривку. Щоби читати далі, придбайте, будь ласка, повну версію книги.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.