Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2022

ISBN 978-617-12-9482-0 (epub)

Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства

Электронная версия создана по изданию:

Перевод с английского Виталия Михалюка

Иллюстрации Сидни Эдварда Пэджета

Історія Шерлока Голмса почалася 1887 року, коли світ побачила повість Артура Конан Дойла «Етюд у багряних тонах». Шляхетний герой, що бореться зі злом, підкорив публіку, і ще сорок років письменник радував шанувальників все новими й новими історіями про неперевершеного детектива. У цьому виданні представлені п’ятдесят шість оповідань і чотири повісті про пригоди Шерлока Голмса і його друга й біографа доктора Ватсона. Разом вони складають повне зібрання канонічних творів про уславленого сищика.

Геніального детектива і його відважного компаньйона чекають найзаплутаніші злочини, пошуки зниклих коштовностей, розшифрування таємничих послань, зустріч із чудовиськом і сутичка з генієм злочинного світу. Ну а спочатку доктор Ватсон переїжджає в будинок № 221-Б на Бейкер-стріт…

Конан Дойл А.

К64 Все расследования Шерлока Холмса : сборник / Артур Конан Дойл ; пер. с англ. В. Михалюка. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2022. — 1568 с. : ил.

ISBN 978-617-12-9154-6

История Шерлока Холмса началась в 1887 году, когда свет увидела повесть Артура Конан Дойла «Этюд в багровых тонах». Благородный герой, борющийся со злом, покорил публику, и еще сорок лет писатель радовал поклонников все новыми и новыми историями о непревзойденном детективе. В данном издании представлены пятьдесят шесть рассказов и четыре повести о приключениях Шерлока Холмса и его друга и биографа доктора Ватсона. Вместе они составляют полное собрание канонических произведений о знаменитом сыщике.

Гениального детектива и его отважного компаньона ждут самые запутанные преступления, поиски исчезнувших драгоценностей, расшифровка таинственных посланий, столкновение с чудовищем и схватка с гением преступного мира. Ну а сначала доктор Ватсон переезжает в дом № 221-Б на Бейкер-стрит…

УДК 821.111

© Depositphotos.com / jamesstar, sundar, обложка, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2022

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2022

Этюд в багровых тонах

Часть І. (Из воспоминаний доктора Джона Х. Ватсона, бывшего полкового лекаря)

Глава I. Мистер Шерлок Холмс

В 1878 году я, получив степень доктора медицины в Лондонском университете, отправился в Нетли, чтобы пройти дополнительный курс, обязательный для всех военных врачей. По окончании я был зачислен в Пятый нортумберлендский стрелковый полк на должность младшего хирурга. В то время наш полк базировался в Индии, но, еще до того, как я успел прибыть в расположение, началась Вторая афганская война[1], так что, высадившись в Бомбее, я узнал, что мой корпус ушел далеко в тыл противника и к тому времени уже находился в самом сердце вражеской территории. Однако я, как и многие другие офицеры, оказавшиеся в подобном положении, решил все же последовать за своим полком. Без особых приключений мне удалось добраться до Кандагара[2]. Там я нашел свою часть и без промедления приступил к исполнению новых обязанностей.

Во время этой военной кампании многие снискали себе славу героев и заслужили повышение в звании, но только не я. Для меня это были сплошные беды и неудачи. Из моей бригады меня перевели к беркширцам, так что в роковой битве при Майванде[3] я участвовал уже вместе с ними. Там я и получил ранение в плечо; пуля, выпущенная из длинноствольного джезайла[4], раздробила кость и задела подключичную артерию. Я бы попал в руки беспощадных гази[5], если бы не верный Мюррей, мой ординарец, который не оставил меня в беде. Он мужественно взвалил меня на спину вьючной лошади и сумел доставить в расположение британцев.

Меня, измученного болью и ослабевшего от бесконечных тягот армейской жизни, вместе с другими ранеными эшелоном отправили в главный госпиталь в Пешаваре[6]. Там я немного подлечился и оправился настолько, что уже мог без посторонней помощи перемещаться по палатам и даже выходил на веранду, но тут меня сразил брюшной тиф, проклятие наших индийских владений. Несколько месяцев моя жизнь висела на волоске, но когда я все же преодолел болезнь и стал постепенно идти на поправку, медицинская комиссия, приняв во внимание мое ужасное истощение и общую слабость организма, пришла к выводу, что меня необходимо как можно скорее отправить домой, в Англию. Итак, на военно-транспортном корабле «Оронтес» я отплыл к родным берегам и спустя месяц высадился в Портсмуте[7]. Здоровье мое было безвозвратно потеряно, но правительство выделило мне пенсию, чтобы последующие девять месяцев я мог заниматься его восстановлением.

В Англии у меня не было ни родных, ни близких знакомых, поэтому, чувствуя себя вольной птицей (вернее, вольной ровно настолько, насколько позволял доход в одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день), я, естественно, направился в Лондон — Мекку для всех бездельников и лентяев Империи. В столице я остановился в одной из частных гостиниц на Стрэнде и какое-то время прожил там в бесцельной праздности, тратя деньги намного более свободно, чем следовало бы в моем положении. В конце концов состояние моих финансовых дел стало таким тревожным, что передо мной встал выбор: либо покинуть Лондон и уехать куда-нибудь в деревню, либо в корне поменять образ жизни. Выбрав второй путь, я начал с того, что решил первым делом переселиться из гостиницы в какое-нибудь менее престижное, но и не такое дорогое место.

Тот день, когда это решение окончательно сформировалось у меня в голове, я решил отметить походом в бар. Когда я уже стоял у двери «Крайтериена», кто-то похлопал меня по плечу. Обернувшись, я увидел молодого Стэмфорда, который был у меня ассистентом, когда я еще работал в Бартсе. Для одинокого человека встретить знакомое лицо в лондонском муравейнике — великая радость. Хоть закадычными друзьями мы со Стэмфордом никогда не были, я тепло приветствовал его, и он, в свою очередь, похоже, тоже был рад встрече. От избытка чувств я пригласил его пообедать со мной в ресторане, и мы тут же взяли экипаж и отправились в «Холборн».

— Ватсон, чем вы все это время занимались? — спросил Стэмфорд, рассматривая меня с нескрываемым любопытством, когда мы тряслись по запруженным лондонским улицам. — Вы высохли, как щепка, и загорели, как папуас.

Я в общих чертах описал ему свои приключения и закончил рассказ, как раз когда мы подъехали к ресторану.

— Вот ведь не повезло! — сочувственно покачал головой Стэмфорд, выслушав меня до конца. — И чем вы теперь собираетесь заняться?

— Хочу подыскать себе жилье, — ответил я. — Пытаюсь найти ответ на вопрос, можно ли найти в Лондоне приличные комнаты за разумную цену?

— Странно, — заметил мой попутчик. — Сегодня вы уже второй человек, от которого я слышу эти слова.

— А кто был первым? — поинтересовался я.

— Один мой приятель. Он работает в химической лаборатории при нашей больнице. Сегодня он все утро жаловался, что нашел прекрасные комнаты, но для него они дороговаты, а найти компаньона никак не получается.

— Надо же! — воскликнул я. — Так если он действительно ищет компаньона, чтобы жить в одной квартире и платить пополам, то я именно тот человек, который ему нужен. Да и мне было бы гораздо интереснее жить с соседом, чем одному.

Молодой Стэмфорд как-то странно посмотрел на меня поверх бокала с вином.

— Да, но вы не знаете Шерлока Холмса, — сказал он. — Может статься, что вам не захочется делить с ним кров.

— Что же в нем такого плохого?

— Я не говорил, что в нем есть что-то плохое, просто он немного… странноват. Он, пожалуй, слишком увлечен отдельными областями науки, но, насколько мне известно, Холмс — вполне порядочный человек.

— Надо полагать, он учится на медицинском факультете? — сказал я.

— Нет… Я понятия не имею, чем он вообще занимается. Он неплохо разбирается в анатомии и отлично знает химию, но, по-моему, никогда не посещал никаких систематических занятий по медицине. Его знания весьма неупорядоченны и обрывочны, но этих знаний у него столько, что он мог бы заткнуть за пояс многих профессоров.

— И что же, вы так ни разу у него и не спросили, для чего он изучает химию?

— Нет. Холмс не из тех людей, которые любят поболтать, хотя, если ему что-то интересно, он может быть довольно разговорчив.

— Думаю, мне стоит с ним встретиться, — сказал я. — Если уж и снимать квартиру с кем-нибудь, так уж лучше пусть это будет человек науки со спокойным характером. Я еще недостаточно окреп, чтобы переносить много шума или суматоху. В Афганистане этого было столько, что мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Как бы мне встретиться с этим вашим другом?

— Он наверняка сейчас сидит в лаборатории, — сообщил мой собеседник. — Холмс или не вылезает из нее сутками, или не бывает там месяцами. Если хотите, можем прокатиться туда после обеда.

— Конечно! — воскликнул я, и наш разговор перешел на другие темы.

Когда мы, покинув «Холборн», направились к больнице, Стэмфорд снабдил меня еще некоторыми подробностями о джентльмене, с которым я собирался делить крышу над головой.

— Только меня не винить, если вы с ним не сойдетесь, — сказал он. — Мне о Холмсе не известно ничего, кроме того, что я знаю о нем по встречам в лаборатории, да и там мы с ним видимся не так уж часто. Вы сами захотели с ним встретиться, так что вся ответственность на вас.

— Если уж мы действительно не уживемся, то нам ничто не помешает разъехаться, — сказал я. — Что-то мне кажется, Стэмфорд, — я с подозрением посмотрел на попутчика, — что вы уж слишком активно отстраняетесь от этого дела. Неужели у этого парня такой уж несносный характер? Или проблема в чем-то другом? Говорите прямо.

— Бывают вещи, которые трудно выразить словами, — засмеялся Стэмфорд. — Мне, например, кажется, что Холмс уж чересчур увлечен наукой… Он какой-то бездушный, что ли. Такое впечатление, что он мог бы подсыпать своему другу в еду какой-нибудь недавно открытый растительный алкалоид[8], нет, не по злобе, конечно, просто из научного любопытства, чтобы понять, какое это произведет воздействие на организм. Впрочем, надо сказать, что Холмс так же охотно и сам принял бы яд. Похоже, его главное увлечение в жизни — это точные, достоверные знания.

— По-моему, это отлично.

— Да, но это может переходить границы. Когда дело доходит до избиения мертвецов палками в прозекторской, это уже выглядит довольно странно.

— Избиения мертвецов?

— Да, чтобы выяснить, какие кровоподтеки могут образоваться на теле после смерти. Я сам видел, как он этим занимался.

— Так вы точно знаете, что он не учится на медицинском факультете?

— Да. Одному Богу известно, что он изучает. Однако мы уже почти пришли. Вам лучше самому составить о нем мнение.

Мы свернули на узкую улочку и вошли в небольшую дверь, которая вела в один из флигелей громадного здания больницы. Здесь я был не впервые, так что мне не нужно было показывать дорогу, когда мы поднимались по массивной каменной лестнице и шли по бесконечному коридору с побеленными стенами вдоль одинаковых серых дверей. В конце от коридора отделялось неприметное ответвление с низким сводчатым потолком, которое и вело в химическую лабораторию.

Это огромное помещение было сплошь забито химической посудой. Низкие широкие столы щетинились ретортами, пробирками и маленькими бунзеновскими горелками с подрагивающими голубыми язычками пламени. В комнате находился лишь один студент. Он сидел в дальнем углу, низко наклонившись над одним из столов, и явно был поглощен работой. Услышав наши шаги, он обернулся и, узнав моего попутчика, вскочил со стула и огласил лабораторию радостным криком:

— Нашел! Нашел!

С торжествующим видом студент бросился нам навстречу с пробиркой в руке.

— Представляете, мне все-таки удалось найти реагент, который осаждается только гемоглобином и ничем иным!

Наверное, на его лице не отразилось бы большей радости, если бы он открыл золотоносную жилу.

— Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, — представил нас друг другу Стэмфорд.

— Здравствуйте, — радушно приветствовал меня молодой человек пожатием руки, которое оказалось крепче, чем можно было ожидать. — Надо полагать, вы недавно из Афганистана.

— Да, а как вы догадались? — опешил я.

— Пустяки, — усмехнувшись, бросил он. — Гемоглобин, вот что сейчас важно. Вы, конечно, понимаете, какое значение имеет мое открытие.

— Несомненно, это весьма важно для химии, — сказал я. — Но с практической точки зрения…

— Что вы, для судебной медицины это самое практичное из открытий нескольких последних лет! Разве вы не понимаете, что это дает возможность безошибочно распознавать кровь? Вот смотрите. — Холмс нетерпеливо схватил меня за рукав и потащил к столу, за которым работал до нашего прихода. — Давайте возьмем немного свежей крови, — с этими словами он вонзил длинную булавку себе в палец. Выступившую каплю крови он собрал химической пипеткой. — Сейчас я растворю это ничтожное количество крови в литре воды. Вы видите, что в результате вода осталась такой же прозрачной и ничем не отличается от обычной чистой воды, верно? Соотношение крови к воде не более чем один к миллиону. Но я абсолютно уверен, что сейчас мы увидим характерную реакцию.

Говоря это, Холмс бросил в сосуд несколько белых кристалликов, после чего добавил пару капель прозрачной жидкости. Тут же содержимое сосуда окрасилось в коричневатый цвет и на дно стеклянной банки опустился бурый осадок.

— Ха-ха! — торжествующе вскричал Шерлок Холмс и даже захлопал в ладоши, ликуя, как ребенок, получивший новую игрушку. — Что вы на это скажете?

— Весьма любопытно, — заметил я.

— Прекрасно! Замечательно! Старый метод с гваяковой смолой[9] был весьма неудобен и давал большую погрешность. Как и изучение частиц крови через микроскоп — оно вообще применимо только в том случае, когда пятна крови свежие. Если им несколько часов, микроскопическое исследование бесполезно. Теперь же не имеет значения, насколько стара кровь. Если бы мой метод был открыт раньше, сотни людей, которые сейчас спокойно разгуливают на свободе, были бы привлечены к ответственности за свои преступления.

— Да, действительно, — пробормотал я.

— Для очень многих уголовных дел именно этот пункт имеет решающее значение. Иногда подозреваемого задерживают через несколько месяцев после того, как было совершено преступление. Предположим, при обследовании его одежды и вещей были обнаружены пятна бурого цвета. Что это? Следы крови, грязи, ржавчины или капли сока, наконец? Этот-то вопрос и ставил в тупик большинство экспертов. А почему? Потому что не существовало способа точно установить их природу. С появлением метода Шерлока Холмса это будет проще простого.

Сверкая глазами, он приложил руку к сердцу и поклонился, должно быть представил себе рукоплещущую толпу.

— Вас, очевидно, следует поздравить, — заметил я, несколько удивившись его воодушевлению.

— В прошлом году во Франкфурте рассматривалось дело фон Бишофа. Если бы тогда существовал мой метод, его бы наверняка повесили. А Мэйсон из Брэдфорда! А знаменитый Мюллер, а Лефевр из Монпелье или Сэмсон из Нового Орлеана! Я могу перечислить десятки дел, в которых это открытие сыграло бы решающую роль.

— Вы, похоже, настоящий ходячий справочник преступлений, — рассмеявшись, вставил Стэмфорд. — Вам нужно издавать газету на эту тему. Назовите ее «Криминальные новости вчерашнего дня».

— Это было бы весьма интересное издание, — вскользь заметил Шерлок Холмс, заклеивая пластырем ранку на пальце. — Нужно быть осторожным, — сказал он и с сияющим лицом повернулся ко мне. — Я часто имею дело с ядами.

Он протянул вперед руку, и я увидел, что вся она усеяна маленькими кусочками пластыря и кожа на ней была неестественного белого цвета — явно от воздействия какой-то сильной кислоты.

— Однако мы пришли не просто так, — перешел к делу Стэмфорд. Он уселся на высокий табурет на трех ножках и носком ботинка подтолкнул мне второй такой же. — Мой друг подыскивает себе жилье, и, поскольку вы жаловались, что не можете найти соседа по квартире, я решил вас познакомить.

Судя по лицу Шерлока Холмса, перспектива жить со мной под одной крышей его обрадовала.

— Я уже присмотрел квартиру на Бейкер-стрит, — сказал он. — Она вполне подойдет нам обоим. Надеюсь, вы ничего не имеете против запаха крепкого табака?

— Я и сам курю сигары, — ответил я.

— Прекрасно. Я постоянно вожусь с химическими реактивами и иногда провожу опыты. Это не доставит вам неудобств?

— Никоим образом.

— Так… Какие у меня еще недостатки? Иногда я впадаю в хандру и не разговариваю по нескольку дней. Но когда такое происходит, не думайте, что я чем-то обижен. Просто не трогайте меня, и скоро я приду в норму. А в чем можете признаться вы? Двум молодым мужчинам всегда лучше знать отрицательные черты друг друга, если они собираются жить вместе.

От такого вопроса я рассмеялся.

— У меня щенок бульдога[10], — сказал я. — И я не люблю шума, потому что у меня расшатаны нервы. Еще я имею привычку просыпаться посреди ночи и к тому же страшно ленив. У меня есть и другие отрицательные черты, но они проявляются, только когда я здоров, так что на сегодняшний день это все.

— А игру на скрипке вы не относите к шуму? — с тревогой в голосе спросил Холмс.

— Все зависит от скрипача, — ответил я. — Если скрипач хорош, слушать его — наслаждение. Если плох…

— Отлично, — засмеялся он. — Думаю, можно считать, что мы договорились… Конечно, если вас устроит квартира.

— Когда можно на нее посмотреть?

— Заезжайте за мной сюда завтра в полдень. Съездим вместе на Бейкер-стрит и все уладим, — ответил он.

— Хорошо… Завтра ровно в полдень, — сказал я, и мы пожали друг другу руки.

Оставив Шерлока Холмса в химической лаборатории, мы пошли пешком к моей гостинице.

— Кстати. — Я вдруг остановился и повернулся к Стэмфорду. — Как, черт возьми, он догадался, что я вернулся из Афганистана?

Мой попутчик загадочно улыбнулся.

— Это его конек, — сказал он. — Многие хотели бы знать, как он обо всем догадывается.

— Ага! Здесь попахивает загадкой! — воскликнул я, потирая руки. — Это интригует. Я очень благодарен вам за то, что вы нас познакомили. В конце концов, ведь «подлинное познание всего человечества — это познание одного человека»[11].

— В таком случае лучшего объекта для познания вам не найти, — сказал мне на прощание Стэмфорд. — Только Холмс — крепкий орешек. Бьюсь об заклад, что он уже знает о вас больше, чем вы о нем. Всего доброго.

— Всего доброго, — ответил я и зашагал дальше к гостинице, размышляя о своем новом знакомом.

Глава II. Искусство делать выводы

Как и было условлено, мы с Шерлоком Холмсом встретились на следующий день ровно в полдень и, не откладывая дела в долгий ящик, сразу же поехали смотреть квартиру в доме номер 221-Б на Бейкер-стрит[12], о которой он говорил во время нашей первой встречи. В квартире были две уютные спальни и просторная общая гостиная с двумя большими окнами, обставленная удобной мебелью. Апартаменты показались нам подходящими во всех отношениях, а плата, если делить на двоих, оказалась столь незначительной, что мы тут же договорились о найме. В тот же вечер я перевез свои вещи из гостиницы, Шерлок Холмс привез несколько коробок и чемоданов на следующее утро. Еще пару дней ушло на то, чтобы разобрать и разместить в квартире наше имущество. Покончив с этой непростой работой, мы наконец смогли расслабиться и стали обживать свой новый дом.

Холмс оказался не самым худшим соседом. Шума он не создавал и придерживался постоянного распорядка дня. Почти не бывало такого, чтобы он ложился спать после десяти, а завтракал и уходил Холмс рано утром, еще до того, как я просыпался. Иногда он весь день проводил в химической лаборатории, иногда в прозекторской, а бывало, что просто гулял, и, что интересно, похоже, в самых глухих районах Сити. Иногда Шерлок Холмс уходил в работу с головой, и тогда ничто не могло сравниться с его энергичностью, но бывало, что его охватывала какая-то непонятная хандра, и тогда он мог целый день пролежать на диване в гостиной, не произнося ни слова и даже не шевелясь. В такие дни я замечал в его глазах такое умиротворенное, отсутствующее выражение, что заподозрил бы своего соседа в употреблении какого-нибудь наркотика, если бы не знал, насколько он сдержан в своих желаниях.

Шли недели, и мой интерес к этому человеку вместе с намерением разобраться в его целях и взглядах на жизнь постепенно становились глубже и острее. Даже внешний вид Холмса способен был привлечь внимание случайного наблюдателя. Росту в нем было более шести футов[13], а благодаря необычайной поджарости он казался и того выше. Взгляд у него был острый, пронизывающий, кроме тех периодов оцепенения, о которых я уже упоминал. Узкий ястребиный нос придавал его лицу оттенок настороженности и решительности. К тому же у Холмса был квадратный выступающий подбородок, характерный для людей уверенных в себе и энергичных. Руки Шерлока Холмса постоянно были в чернильных пятнах и следах от химикатов, но, несмотря на это, он обладал необычайной точностью движений, в чем я не раз имел возможность убедиться, наблюдая за тем, как он управляется со своими хрупкими алхимическими приборами.

Меня, вероятно, можно посчитать докучливым любителем совать нос в чужие дела, если я признаюсь, какой интерес вызвал у меня этот человек и как часто я пытался пробиться сквозь стену молчаливой замкнутости, которой Холмс окружил все, что касалось его самого. Но, прежде чем читатель вынесет мне приговор, я хочу напомнить, какой бесцельной была моя жизнь и сколь мало меня окружало такого, на что я мог бы обратить свое внимание. Здоровье не позволяло мне выходить на улицу, кроме тех дней, когда погода была исключительно благоприятной, к тому же у меня не было друзей, которые навещали бы меня и нарушали однообразие моего существования. В данных обстоятельствах я по-настоящему обрадовался тайне, которая ореолом окружала моего соседа, и проводил значительную часть своего времени в попытках разгадать ее.

Медицину Холмс не изучал. Как-то раз он сам в ответ на мой прямой вопрос подтвердил предположение Стэмфорда относительного этого пункта. Никаких книг, которые обычно штудируют желающие получить ученую степень в науке или какой-либо другой области, в его руках я не видел. Но в то же время его интерес к определенным дисциплинам был очевиден, хотя кое в чем познания Холмса были поразительно узки и ограниченны. Нет сомнения, что никто не стал бы так отдаваться работе или добиваться такой скрупулезной точности в деталях, если бы перед ним не стояла определенная цель. Те, кто занимается чтением бессистемно, редко отличаются особым вниманием к малозначительным деталям прочитанного. Никто не забивает себе голову мелочами, если на то нет серьезных оснований.

Невежество Холмса было так же примечательно, как и его эрудиция. О современной литературе, философии и политике он не знал ровным счетом ничего. Однажды, когда я процитировал Томаса Карлейля[14], Шерлок Холмс с самым простодушным видом поинтересовался, кто это такой и чем он известен. Впрочем, мое изумление достигло предела, когда я случайно узнал, что мой сосед не знаком с теорией Коперника и строением Солнечной системы. Я просто не мог взять в толк, как это образованный человек девятнадцатого века может не знать, что Земля вращается вокруг Солнца.

— Вы, кажется, удивлены, — улыбнулся Холмс, видя мое изумление. — Теперь, когда вы мне об этом сообщили, я постараюсь как можно быстрее это забыть.

— Забыть?

— Видите ли, — пояснил он, — я считаю, что мозг человека изначально чем-то похож на маленький пустой чердак, и вы сами должны выбирать, чем его заполнить. Дурак тащит в него все, что попадается ему на глаза, и в результате знания, которые могут оказаться полезными, теряются среди ненужного хлама. В лучшем случае, чтобы до них добраться, приходится разгрести целую кучу мусора. Человек вдумчивый очень внимательно выбирает то, что поместить на своем чердаке. Там у него хранятся только те инструменты, которые необходимы ему для работы, но их у него много, и все они содержатся в идеальном порядке. Неправильно думать, что стенки этой небольшой комнатки эластичны и могут расширяться до любых размеров. Рано или поздно наступает такой момент, когда, для того чтобы запомнить что-то новое, приходится забыть кое-что из того, что вы знали раньше. Поэтому чрезвычайно важно не забивать память ненужными знаниями, которые мешают сохранять необходимые.

— Но это же Солнечная система! — не унимался я.

— Что Солнечная система? — нетерпеливо оборвал меня Холмс. — Вы говорите, что мы вращаемся вокруг Солнца. Если бы мы вращались вокруг Луны, для меня и моей работы это точно так же не имело бы никакого значения.

Я уже хотел спросить, что это у него за работа такая, но что-то подсказало мне, что в данную минуту этот вопрос был бы не к месту. Позже я обдумал этот короткий разговор и сделал кое-какие выводы. Холмс сказал, что ему не нужны знания, не относящиеся к его работе. Следовательно, все имеющиеся у него знания ему необходимы. Я перечислил в уме все известные мне темы, в которых у него были самые глубокие познания. Я даже взялся за карандаш и принялся составлять список. Закончив, я не смог удержаться от улыбки. Вот как выглядел сей документ:

ШЕРЛОК ХОЛМС — познания и умения.

1. Литература — отсутствуют.

2. Философия — отсутствуют.

3. Астрономия — отсутствуют.

4. Политика — незначительные.

5. Ботаника — отрывочные. Хорошо знаком со свойствами белладонны, опиума и ядов вообще. С садоводством не знаком совершенно.

6. Геология — практические, но ограниченные. На глаз различает разные виды почв. После прогулок показывает мне пятна грязи на брюках и по их цвету и консистенции определяет, из каких они районов Лондона.

7. Химия — глубокие.

8. Анатомия — точные, но бессистемные.

9. Криминальная хроника — огромные. Похоже, знает в деталях каждое преступление, совершенное в нашем веке.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Отлично фехтует и боксирует.

12. Прекрасно знает английские законы.

Перечитав составленный список, я в отчаянии швырнул его в камин.

«Если бы только, сопоставив все эти сведения, я разобрался, что движет этим парнем, я смог бы понять род занятий, для которых нужен именно такой набор познаний и навыков, — подумал я. — Нет, пожалуй, это слишком сложно. Можно даже не браться».

Вижу, что я упомянул об умении Холмса играть на скрипке. Действительно, с этим инструментом он управлялся превосходно, но его странности проявлялись даже здесь. То, что он мог сыграть даже довольно сложные партии, было мне хорошо известно: однажды по моей просьбе Холмс исполнил «Песни» Мендельсона[15] и кое-что еще из любимых мною вещей, но, оставаясь один, он редко музицировал и вообще извлекал из скрипки звуки, похожие на музыку. По вечерам, откинувшись на спинку кресла, Шерлок Холмс закрывал глаза и начинал монотонно водить смычком по струнам, положив скрипку поперек колена. Иногда у него получались довольно громкие и заунывные звуки. Иногда — яркие и веселые. Нет сомнения в том, что они отражали его мысли, но помогала ли музыка мыслительному процессу, или же Холмс играл просто потому, что у него возникало такое желание, я был не в силах понять. Я мог бы потребовать прекратить это издевательство над инструментом, если бы мой сосед каждый раз не заканчивал свои соло быстрым попурри из моих любимых произведений, очевидно, в качестве небольшой компенсации за испытание моего терпения.

Первую неделю или около того у нас не было посетителей, и я уже начал подумывать, что мой сосед такой же нелюдим, как и я, но потом выяснилось, что у него довольно много знакомых, причем из самых разных слоев общества. Среди них был один невысокий парень с крысиным лицом землистого цвета и маленькими черными глазками, которого мне представили как мистера Лестрейда. В течение одной недели он побывал у нас три или четыре раза. Однажды утром к нам зашла девушка, одетая по последней моде. Она провела в нашей квартире около получаса или даже больше. В тот же день, только чуть позже, к нам наведался седовласый джентльмен весьма потертого вида, похожий на еврея — уличного торговца. Мне показалось, что он был крайне возбужден. Следом за ним явилась пожилая женщина в стоптанных башмаках. Был случай, когда мой сосед долго беседовал с совершенно седым гостем, а в другой раз — с вокзальным грузчиком в вельветиновой форме. Кто бы из этой пестрой компании ни появлялся в нашем доме, Шерлок Холмс неизменно просил меня оставить его наедине с посетителем в гостиной, и мне приходилось уходить в свою комнату. Впрочем, мой сосед всегда извинялся за причиненные мне неудобства.

— Мне приходится использовать эту комнату в качестве рабочего кабинета, — говорил он. — Все эти люди — мои клиенты.

У меня появился еще один шанс задать прямой вопрос относительно рода его деятельности, но тактичность вновь помешала мне вызвать его на нежелательную откровенность. Я посчитал, что у Холмса есть причины не распространяться на эту тему, но оказалось, что я ошибался, поскольку вскоре он сам завел об этом разговор.

Четвертого марта (у меня были основания запомнить эту дату) я проснулся несколько раньше обычного и застал Шерлока Холмса дома. Он завтракал. Наша домовладелица уже привыкла, что я встаю поздно, поэтому на столе меня не ждали ни завтрак, ни кофе. Со свойственным всем мужчинам беспочвенным раздражением я вызвал ее звонком и сообщил, что уже проснулся и жду завтрака. После этого взял со стола журнал, собираясь с его помощью скоротать время. Мой сосед молча дожевывал гренки. Один из заголовков был обведен карандашом, и я, естественно, пробежал статью глазами.

В ней под несколько претенциозным названием «Книга жизни» рассказывалось о том, как много может узнать внимательный человек, наблюдая за всем, что его окружает. Меня поразило, как в этом сочинении сплелись воедино удивительная проницательность автора и полнейшая нелепость рассматриваемой им темы. В рассуждениях была логика и здравый смысл, но выводы показались мне чересчур натянутыми и раздутыми. Автор статьи пытался убедить читателя в том, что по выражению лица, малейшему движению мускулов или взгляду можно определить самые потаенные мысли человека, и опытного специалиста обмануть невозможно: его выводы будут такими же верными, как теоремы Евклида. Для неподготовленного человека это может выглядеть настолько необычно, что, если ему не объяснить, каким образом наблюдатель пришел к своим выводам, он может счесть того колдуном.

«По капле воды, — говорилось в статье, — логик может сделать вывод о существовании Атлантического океана или Ниагарского водопада, ни разу в жизни не видев и не слышав ни о первом, ни о втором. Так и вся наша жизнь представляет собой одну гигантскую цепь, о сущности которой можно судить, имея перед глазами лишь одно из звеньев. Как и любой другой вид искусства, искусство делать выводы и анализировать постигается долгим и упорным изучением, но ни один смертный не в состоянии прожить так долго, чтобы достичь в этом искусстве совершенства. Прежде чем углубляться в являющиеся наиболее сложными моральные и психологические аспекты данного вопроса, наблюдателю следует обратиться к решению более простых задач. Для начала можно попытаться, глядя на постороннего человека, определить, чем он занимается, где работает, что пережил. Хоть данное упражнение может на первый взгляд показаться легкомысленным, оно обостряет наблюдательность, помогает понять, на что нужно обращать внимание и как это правильно делать. Ногти, рукава, обувь, пузыри на коленях, мозоли на указательном и большом пальцах, выражение лица, воротник сорочки — любое из перечисленного может дать исчерпывающую информацию о роде деятельности человека. Соединенные воедино, эти факторы дают способному наблюдателю почти полную гарантию безошибочности выводов».

— Какая несусветная чушь! — воскликнул я и швырнул журнал обратно на стол. — Ничего более глупого мне читать не приходилось.

— О чем вы? — спросил Шерлок Холмс.

— Вот об этом, об этой статье, — сказал я и, усаживаясь за завтрак, ткнул ложечкой для яиц в сторону журнала. — Вижу, вы тоже это читали, раз там стоит ваша пометка. Не спорю, написано интересно, но статейки подобного рода меня раздражают. Наверняка все это теории какого-нибудь бездельника, который от нечего делать сидит в своем кабинете в уютном кресле и сочиняет всякие несуществующие парадоксы. К чему все это? Его бы следовало посадить в вагон третьего класса подземки, вот тогда я бы посмотрел, как он стал бы определять профессии попутчиков. Я бы поставил тысячу против одного, что у него ничего не выйдет.

— И проиграли бы, — спокойно обронил Шерлок Холмс. — Что же касается статьи, это я ее написал.

— Вы?

— Да, меня привлекает искусство наблюдать и делать выводы. Теории, которые я изложил в статье и которые показались вам такими оторванными от жизни, на самом деле имеют удивительно широкое практическое применение… Настолько практическое, что с их помощью я зарабатываю себе на хлеб насущный.

— Как это? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Скажем так, это моя профессия. Возможно, во всем мире я единственный, кто занимается этим делом. Я сыщик-консультант, если вы понимаете, что это значит. Здесь в Лондоне полным-полно сыщиков, и государственных, и частных. Когда эти господа заходят в тупик, они обращаются ко мне, и я направляю их по нужному следу. Когда они предоставляют мне все собранные по делу улики, мне обычно удается, используя свои познания в истории преступлений, расставить все точки над «i». Все противозаконные деяния схожи, так что, если имеешь в своем распоряжении подробности тысячи подобных дел, согласитесь, было бы странно не разобраться в тысяча первом. Лестрейд — хороший сыщик. Последнее дело о подлоге оказалось ему не по зубам, поэтому он и приходил сюда.

— А ваши остальные посетители?

— В основном их направляют ко мне частные сыскные агентства. Все эти люди столкнулись с неприятностями и хотят, чтобы я помог им разобраться. Я выслушиваю их рассказ, а они — мои комментарии, после чего я кладу в карман вознаграждение.

— Вы хотите сказать, — продолжал удивляться я, — что, не покидая своей комнаты, вы способны разгадать загадку, которая ставит в тупик других сыщиков, хотя они обладают той же информацией, что и вы?

— Именно. Чаще всего я полагаюсь на свою интуицию. Но попадаются и случаи посложнее. Тогда мне приходится вылезать из берлоги, чтобы взглянуть на все своими глазами. Видите ли, я располагаю обширными знаниями в определенных областях, которые и использую для решения задач, что значительно упрощает дело. Правила построения выводов, изложенные в статье, которая вызвала у вас такое негодование, для моей работы бесценны. Наблюдение и анализ вошли для меня в привычку. Во время нашей первой встречи вас удивило, когда я упомянул, что вы недавно вернулись из Афганистана.

— Наверное, вам кто-то об этом рассказал.

— Ничего подобного. Я пришел к выводу, что вы были в Афганистане. Мысли у меня в голове несутся с такой скоростью, что я вижу конечный результат логической цепочки, даже не задумываясь о промежуточных звеньях. Но тем не менее эти звенья существуют. В вашем случае они складывались в такой последовательности: «Этот джентльмен выглядит как врач, но имеет выправку военного. Значит, он военный врач. Недавно он вернулся из тропиков, поскольку у него смуглое лицо, и это не его естественный оттенок кожи, так как на запястьях кожа светлая. Этот человек пережил физические страдания и перенес болезнь, о чем явно свидетельствует изможденное лицо. Был ранен в левую руку: держит ее осторожно и неестественно, как бы оберегая. Где в тропических широтах английский армейский врач мог так измучиться и получить ранение в руку? Разумеется, только в Афганистане». Раскручивание цепочки не заняло и секунды. Потом я упомянул о вашем возвращении из Афганистана, чем и удивил вас несказанно.

— Мда-а, теперь, после ваших объяснений, все действительно кажется очень просто, — улыбнулся я. — Вы напомнили мне Дюпена из рассказов Эдгара Аллана По. Однако я не представлял себе, что такие люди встречаются не только на страницах книг, но и в жизни.

Шерлок Холмс встал и раскурил трубку.

— Наверняка вы считаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент, — заметил он. — Но лично я считаю Дюпена посредственностью. Его фокус с угадыванием мыслей друга и произнесением своевременного замечания после пятнадцатиминутного молчания кажется мне дешевым трюком, рассчитанным на броский эффект, к тому же весьма неглубоким. Да, не спорю, Дюпен обладал определенным аналитическим даром, но уж никак не был таким феноменом, каким его видел По.

— А вы читали Габорио? — поинтересовался я. — Лекок соответствует вашему представлению о настоящем сыщике?

Шерлок Холмс презрительно фыркнул.

— Лекок — жалкий дилетант, — отрезал он. — У него была только одна положительная черта — его энергия. Эта книга вывела меня из себя. Перед Лекоком стояла задача выяснить личность заключенного. Я бы с этим справился за сутки. У Лекока на это ушло где-то полгода. Из этой книги вышел бы хороший учебник о том, как не следует вести себя сыщикам.

Надо сказать, меня возмутило, что к двоим из моих любимых литературных персонажей отнеслись так пренебрежительно. Я отошел к окну и стал смотреть на оживленную улицу. «Парень он, конечно, очень умный, — подумал я, — но и зазнайства ему не занимать».

— В наши дни уже не бывает настоящих преступлений и действительно умных преступников, — сокрушенно вздохнул Шерлок Холмс. — Для нашей профессии мозги уже не нужны. Я знаю, что мог бы стать знаменитостью, потому что нет и никогда не было такого человека, который вложил бы в изучение преступлений столько же энергии и природного таланта, сколько вложил в это дело я. И что в результате? Мне не на чем совершенствоваться. Сплошная мелочь, топорно сработанные преступления, в которых мотивы настолько очевидны, что их разглядит даже любой полицейский из Скотленд-Ярда.

Его надменная манера вести разговор начала уже порядком меня раздражать, поэтому я решил, что лучше сменить тему.

— Интересно, что там ищет этот парень? — сказал я, кивнув в направлении высокого плечистого мужчины простоватого вида, который медленно шел по противоположной стороне улицы, внимательно всматриваясь в номера на стенах домов. В руках он сжимал большой голубой конверт, который, очевидно, и должен был доставить по нужному адресу.

— Вы имеете в виду этого отставного сержанта морской пехоты? — спросил Шерлок Холмс, подойдя к окну.

«Самонадеянный позер! — продолжал мысленно негодовать я. — Знает ведь, что его нельзя проверить».

Не успел я это подумать, как человек, за которым мы наблюдали, заметив номер над крыльцом нашего дома, перебежал через дорогу. Через секунду раздался громкий стук в дверь, потом снизу послышался густой мужской голос и тяжелые шаги, поднимающиеся по лестнице. Дверь распахнулась.

— Письмо мистеру Шерлоку Холмсу, — сказал вошедший и протянул конверт моему другу.

Мне показалось, что подвернулся удобный случай сбить с зазнавшегося сыщика спесь. Наверняка он не думал, что все так обернется.

— Позвольте спросить, дружище, — обратился я к незнакомцу самым вкрадчивым голосом. — Кем вы работаете?

— Курьером, сэр, — грубовато произнес он. — Форму я пока отдал в починку.

— А кем вы были до этого? — спросил я, злорадно поглядывая на своего соседа.

— Сержантом, сэр. Королевский полк легкой морской пехоты. Ответ будете передавать? Нет? Хорошо, сэр.

Он щелкнул каблуками, попрощался на военный манер, вскинув руку, и вышел из комнаты.

Глава III. Тайна Лористонского сада

Признаюсь, став свидетелем такого наглядного примера практического применения теории моего товарища, я был ошеломлен. Моя оценка его аналитических способностей возросла неимоверно. Конечно, где-то в глубине сознания у меня еще теплилось подозрение, что все это было подстроено заранее, специально чтобы поразить меня, хотя какие цели мог преследовать Шерлок Холмс, втягивая меня в эту игру, оставалось за пределами моего понимания. Когда я перевел на него глаза, он уже успел прочитать письмо, его взгляд сделался отсутствующим, тусклым, что свидетельствовало о напряженной умственной работе.

— Как вам удалось это вычислить? — спросил я.

— Вычислить что? — раздраженно бросил Холмс.

— Ну как? То, что он — отставной сержант морской пехоты.

— У меня сейчас нет времени заниматься пустяками, — резко ответил мой сосед, но тут же с улыбкой добавил: — Прошу прощения за грубость. Вы прервали нить моих умозаключений… Но, пожалуй, даже вовремя. Так что, вы действительно не догадались, что этот мужчина — сержант морской пехоты?

— Нет, не догадался.

— Понять мне это было проще, чем сейчас объяснить вам, как именно я это понял. Если вас попросить объяснить, почему дважды два четыре, вы тоже столкнетесь с определенными трудностями, хотя вы вполне уверены в правильности результата. Даже через улицу я смог разглядеть большой голубой якорь, вытатуированный у него на тыльной стороне ладони. Это навело на мысль о море. Военная выправка и моряцкие бакенбарды. Значит, военный моряк. Вел себя он уверенно, как человек, который осознает собственную важность и привык давать указания. Вы не могли не обратить внимания на то, как он держал голову и размахивал тростью. Солидный, уважаемый мужчина средних лет. Его лицо… В общем, все эти признаки и указали мне на то, что он сержант.

— Просто поразительно! — воскликнул я.

— Ничего особенного, — скромно сказал Холмс, хотя по его лицу было видно, что мое удивление и нескрываемое восхищение ему приятны. — Я только что жаловался, что у нас перевелись настоящие преступники. Похоже, я ошибался… Взгляните!

Он передал мне письмо, доставленное курьером.

— Боже мой! — вскричал я, пробежав глазами записку. — Это ужасно!

В послании говорилось:

«Дорогой мистер Шерлок Холмс!

Сегодня ночью в доме номер три в Лористонском саду за Брикстон-роуд было совершено преступление. Наш патрульный примерно в два часа заметил в доме свет и, поскольку этот дом пустует, решил, что там что-то происходит. Он увидел, что дверь открыта, вошел в прихожую здания, из которого вывезена вся мебель, и обнаружил на полу тело прилично одетого мужчины. В кармане у мужчины лежали визитные карточки с надписью «Енох Джей Дреббер, Кливленд, Огайо, США». Следов ограбления нет. Непонятно, что послужило причиной смерти. Мы не знаем, как он попал в пустой дом. Все это дело представляется мне настоящей загадкой. Если у вас есть возможность, приезжайте по этому адресу, до двенадцати часов я буду там. В ожидании вашего ответа я пока оставляю здесь все status quo[16]. Если не сможете приехать, представлю более детальный отчет позже и буду очень благодарен, если вы поделитесь со мной соображениями по этому делу.

Искренне ваш,

Тобиас Грегсон».

— Грегсон — самый умный из сыщиков Скотленд-Ярда, — заметил мой друг. — Он и Лестрейд — единственные светлые головы среди дураков. И тот, и другой сноровисты и энергичны, но обоим не хватает… выдумки, души, если хотите. Они привыкли действовать по старинке, к тому же точат зубы друг на друга. Знаете, они ревнивы, как девицы на выданье. Будет довольно смешно, если их обоих бросят на это дело.

Меня поразило, как спокойно он перемывает косточки своим коллегам-сыщикам.

— Нельзя терять ни секунды! — вскричал я. — Давайте я вызову вам кеб.

— Я не уверен, что поеду туда. Должно быть, я самый большой лодырь на свете… иногда бываю, потому что могу быть и довольно активным.

— Но почему? Ведь это как раз такой случай, которого вы дожидались.

— Дорогой друг, мне-то что от этого? Предположим, я распутаю это дело. Можете быть уверены, что все лавры будут пожинать Грегсон, Лестрейд и компания. Такова участь неофициального лица.

— Но он просит вас о помощи.

— Да. Грегсон понимает, что как сыщик он во сто крат хуже меня, и не боится мне в этом признаться. Только он скорее отрежет себе язык, чем расскажет об этом кому-нибудь другому. Но, если уж вам так хочется, можно и съездить. Проведу свое собственное параллельное расследование. Ничего не заработаю, так хоть посмеюсь над ними. Решено! Едем!

Холмс порывисто набросил пальто, что говорило о том, что энергичное начало возобладало в нем над безразличием.

— Надевайте шляпу, — велел он.

— Вы хотите, чтобы я поехал с вами?

— Да, если у вас нет других занятий.

Через минуту мы уже неслись в двуколке к Брикстон-роуд.

Утро было туманным, облачным, крыши домов окутывала серая дымка, похожая на зеркальное отражение грязных улиц внизу. Но мой друг пребывал в самом прекрасном расположении духа. Он всю дорогу рассуждал о кремонских[17] скрипках и о различиях между инструментами работы Страдивари и Амати. Я же сидел молча, поскольку пасмурная погода и не располагающий к веселью повод нашей поездки вогнали меня в тоску.

— Вас, похоже, не сильно интересует дело, которым вам предстоит заняться, — наконец заговорил я, прервав музыкальный экскурс Холмса.

— Я пока не располагаю фактами, — простодушно ответил он. — Непростительная ошибка строить теории, не имея на руках всех улик. Это может повлечь за собой неправильные выводы.

— Сейчас у вас появятся факты, — сказал я, махнув рукой в сторону показавшейся впереди улицы. — Это Брикстон-роуд. А вот, если не ошибаюсь, и тот самый дом.

— Да, это он и есть. Кучер, остановите!

До дома оставалось еще ярдов сто, но Холмс настоял на том, чтобы дальше мы пошли пешком.

Всего в Лористонском саду было четыре дома, два обитаемых и два пустующих. Дом номер три выглядел неприветливо, даже зловеще. Он таращился на дорогу тремя рядами мрачных окон, черных и унылых. На замызганных стеклах то тут, то там катарактой выделялись приклеенные бумажки с надписью «Сдается». Редкий садик лишь кое-где давал о себе знать чахлой растительностью между домами и дорогой. Его пересекала узкая дорожка, представляющая собой раскисшую желтоватую смесь глины и гравия. Благодаря дождю, не прекращавшемуся всю ночь, вокруг было ужасно сыро. Сад окаймляла трехфутовая кирпичная стена с деревянной решеткой наверху. Тут же, прислонившись к ней плечом, стоял дюжий констебль[18], вокруг которого небольшой группкой толпились зеваки. Они с любопытством поглядывали в сторону дома, вытягивали шеи, надеясь рассмотреть, что происходит внутри.

Я думал, что Шерлок Холмс сразу направится к дому и с жаром примется за изучение обстоятельств загадочного дела, но он повел себя совершенно иначе. С безразличным видом, который в данных обстоятельствах я уже готов был принять за откровенный цинизм, он не спеша походил по тротуару, окинул взглядом землю, посмотрел на небо, потом на дома на противоположной стороне и на деревянную решетку. Покончив с осмотром, Холмс медленно двинулся по тропинке, точнее, по траве, растущей вдоль тропинки, к дому, при этом сосредоточенно всматриваясь в размокшую землю. Два раза остановился, причем один раз улыбнулся и удовлетворенно хмыкнул. На мокрой глинистой земле было множество следов, но я не мог понять, как он надеется что-то разобрать в этой каше, если все уже было перемешано снующими туда-сюда полицейскими. Впрочем, однажды я уже убедился, какой поразительной наблюдательностью обладал этот человек, поэтому не сомневался, что он видит под ногами много такого, что от меня было скрыто.

У дверей дома нас встретил высокий бледный мужчина с пшеничными волосами и записной книжечкой в руках. Завидев моего спутника, он бросился к нему, на ходу протягивая руку.

— Спасибо, что приехали! — воскликнул мужчина. — Я распорядился, чтобы тут ничего не трогали и оставили все как было.

— Кроме этого, — Холмс указал на истоптанную дорожку. — Стадо бизонов и то меньше бы наследило. Но я полагаю, Грегсон, прежде чем допустить такое, вы сами все там осмотрели и сделали собственные выводы? — У меня было столько работы в доме, — уклончиво ответил сыщик. — Тут присутствует мой коллега, мистер Лестрейд. Я понадеялся, что он за этим проследит.

Холмс покосился на меня и многозначительно поднял брови.

— Если уж делом занимаются сразу два таких специалиста, как вы и Лестрейд, то привлекать к расследованию кого-то третьего, по-моему, просто не имеет смысла, — сказал он.

Грегсон, приняв замечание Холмса за чистую монету, довольно потер руки.

— Мне кажется, мы тут уже сделали все, что можно было сделать, — повеселевшим голосом сказал он. — Но преступление это необычное, а вы, я знаю, как раз такие и любите.

— Вы приехали в кебе?

— Нет, сэр.

— А Лестрейд?

— Тоже нет.

— Тогда давайте взглянем на комнату, — удивил нас нелогичным переходом Холмс и устремился внутрь дома. Сбитый с толку Грегсон пошел следом за ним.

Короткий запущенный коридорчик, с полом из голых досок, вел в кухню и кабинеты. В коридоре было две двери. Одна из них явно не открывалась как минимум несколько месяцев, вторая же вела в столовую, где и произошло загадочное событие. Туда-то Холмс и направился, а я последовал за ним с тяжелым чувством, которое всегда охватывало меня в присутствии смерти.

Это была большая квадратная комната, которая из-за полного отсутствия мебели казалась еще просторнее. На стенах — аляповатые бумажные обои в пятнах плесени. Кое-где они отсырели и кусками отваливались от стен, обнажая желтую штукатурку. Прямо напротив двери находился пышный, облицованный искусственным белым мрамором камин, казавшийся в этой пустой комнате чужеродным предметом. Бросалась в глаза недогоревшая красная восковая свеча на углу каминной полки. Единственное окно здесь было таким грязным, что проникающий через него свет казался серым и призрачным, обесцвечивая все вокруг. Впечатление усиливалось еще и тем, что все в доме было покрыто толстым слоем пыли.

Но все это я рассмотрел потом. В ту секунду мое внимание было привлечено к одиноко распростершемуся на дощатом полу страшному мертвому телу. Застывшие глаза были раскрыты и устремлены в выцветший потолок. Это был мужчина немного за сорок, среднего телосложения, широкоплечий, с жесткими вьющимися черными волосами и короткой, едва начавшей отрастать бородкой. На нем был добротный сюртук из плотной ткани, жилет, светлые брюки и сияющие белизной накладной воротничок и манжеты. Рядом с ним на полу я заметил начищенный до блеска цилиндр. Мужчина лежал, широко раскинув руки со стиснутыми кулаками, хотя нижние конечности его были крепко переплетены. Все это говорило о том, что он умирал в мучениях. Неподвижное лицо мертвеца было сведено судорогой от такого ужаса и, как мне показалось, ненависти, каких мне еще не доводилось видеть. Эта ужасная маска — низкий лоб, приплюснутый нос и сильно выступающая нижняя челюсть — делали его похожим на большую обезьяну. Неестественная поза только подчеркивала сходство. Я видел смерть в разных ее проявлениях, но никогда еще она не являлась мне в таком ужасном обличье, как в этом темном и грязном доме, находившемся рядом с одной из главных магистралей лондонского предместья.

Лестрейд, тощий и как всегда похожий на хорька, стоял рядом с дверью. Он поздоровался с нами, когда мы вошли.

— Это преступление наделает много шума, — заметил он. — Я такое вижу в первый раз, а я, знаете ли, стреляный воробей.

— И никаких зацепок? — спросил Грегсон.

— Ни единой, — уверенно ответил Лестрейд.

Шерлок Холмс подошел к трупу, присел и внимательно осмотрел тело.

— Вы уверены, что на теле нет повреждений? — спросил он, покосившись на многочисленные пятна и лужицы крови, которые были здесь повсюду.

— Совершенно! — одновременно воскликнули оба сыщика.

— Что ж, значит, это кровь второго… Вероятно, убийцы, если здесь имело место убийство. Это напоминает мне дело о смерти фон Янсена в тридцать четвертом. Вы помните это утрехтское[19] дело, Грегсон?

— Нет, сэр.

— Покопайтесь в архивах… Очень вам советую. Ничто не ново в этом мире. Нечто подобное обязательно уже случалось ранее.

Пока Холмс говорил, его руки летали над телом, что-то ощупывали, прижимали, расстегивали, отворачивали, хотя в глазах сохранялось все то же отстраненное выражение, о котором я уже упоминал. Обследование прошло так быстро, что можно было только догадываться, насколько тщательным оно было. Наконец Холмс понюхал губы мертвеца и осмотрел подошвы лакированных кожаных туфель.

— Его не двигали? — спросил он.

— Нет, только слегка приподнимали, осматривая.

— Ну все, можно увозить в морг, — сказал Холмс. — Все, что можно было, я выяснил.

Грегсон сделал знак рукой, и в комнату вошли четверо полицейских. Они переложили труп на принесенные с собой носилки и вынесли. Когда приподнимали тело, откуда-то выпало и покатилось по деревянному полу кольцо. Лестрейд подобрал его и удивленно поднес к глазам.

— Что же это?! Выходит, здесь побывала женщина?! — воскликнул он. — Это женское обручальное кольцо.

Он протянул в нашу сторону раскрытую ладонь, на которой лежал маленький золотой кружочек. Все мы подошли к инспектору и стали рассматривать колечко, которое, несомненно, когда-то украшало пальчик невесты.

— Это усложняет дело, — нахмурился Грегсон. — Хотя его и так простым не назовешь.

— Вы полагаете? — обронил Холмс. — Ладно, хватит любоваться кольцом. Вы нашли что-нибудь в карманах у жертвы?

— Да, все лежит там, — сказал Грегсон и указал на горку предметов на одной из нижних ступенек лестницы. — Золотые часы, номер 97163, изготовленные Баро, Лондон. Золотая цепочка, очень тяжелая и массивная. Золотой перстень с масонской эмблемой. Золотая булавка… в виде головы бульдога, глаза выполнены из рубинов. Визитница из русской кожи с карточками на имя Еноха Джей Дреббера из Кливленда, что соответствует инициалам Е. Д. Д. на носовом платке. Кошелька не было, но в карманах было найдено семь фунтов и тринадцать шиллингов[20]. Карманное издание «Декамерона» Боккаччо с надписью «Джозеф Стэнджерсон» на титульном листе. Два письма… Одно на имя Е. Д. Дреббера, второе адресовано Джозефу Стэнджерсону.

— Адрес указан?

— Американская фондовая биржа, Стэнд… до востребования. Оба письма от пароходной компании «Гийон» и касаются отплытия из Ливерпуля. Совершенно очевидно, что этот бедняга собирался плыть в Нью-Йорк.

— Вы уже начали поиски этого Стэнджерсона?

— Сэр, я это сделал первым делом, — не без гордости сказал Грегсон. — Я сразу же разослал объявления во все газеты, и один из моих людей отправился на американскую биржу. Но он еще не вернулся.

— С Кливлендом связались?

— Сегодня утром телеграфировали.

— И как вы сформулировали запрос?

— Мы просто указали обстоятельства и написали, что будем рады любой информации, которая может оказаться полезной следствию.

— Может быть, какие-нибудь детали, которые показались вам особенно важными, вы оговорили отдельно?

— Я спросил про Стэнджерсона.

— И все? Это, по-вашему, ключ к раскрытию преступления? Или вы собираетесь еще раз телеграфировать?

— Я все сказал, сэр, — обиженным тоном произнес Грегсон.

Шерлок Холмс усмехнулся и уже хотел было что-то сказать, но тут в переднюю вбежал Лестрейд, который, пока мы разговаривали, сходил еще раз в комнату. Сыщик довольно и весьма энергично потирал руки.

— Мистер Грегсон, — объявил он, — я только что сделал важнейшее открытие. Если бы не я, никто бы ничего не заметил!

Глаза маленького человечка прямо-таки сияли от самодовольства, он был ужасно рад, что сумел обскакать своего коллегу, и явно с трудом сдерживал ликование.

— Вот, посмотрите! — воскликнул Лестрейд и, не дожидаясь нас, снова скрылся в комнате. Все последовали за ним. После того как из комнаты вынесли ее страшного обитателя, здесь стало намного легче дышать. — Встаньте сюда! Мне пришло в голову внимательно осмотреть стены. И что я вижу…

Лестрейд чиркнул спичкой по подошве ботинка и поднес ее к стене.

— Вот, полюбуйтесь! — торжествующе сказал он.

Я уже упоминал, что в комнате обои кое-где отстали от стен. В углу, на который указал Лестрейд, со стены свисал довольно большой кусок, а на его месте желтел квадрат оголившейся грубой штукатурки. Там кроваво-красными буквами было написано одно слово: «RACHE».

— Как вам такое? — вскричал детектив с видом конферансье, объявляющего неожиданный номер. — Надпись не заметили, потому что это самый темный угол во всей комнате. Никому просто не пришло в голову сюда заглянуть. Убийца написал это своей кровью. Видите этот след от капли крови, которая стекла по стене? Теперь мы знаем, что это не самоубийство. Почему надпись сделана именно в этом углу, спрóсите вы? Я отвечу. Видите на камине свечу? В момент совершения убийства она горела, и эта часть стены была наоборот самой освещенной во всей комнате!

— Ну хорошо, вы заметили надпись, но в чем же заключается ваше открытие? Вы догадались, что означает это слово? — спросил Грегсон, как будто не замечая возбуждения, охватившего его коллегу.

— Ну конечно! Тот, кто это писал, хотел изобразить на стене женское имя Рейчел[21], но не успел закончить, потому что его или ее спугнули. Помяните мои слова, когда дело будет раскрыто, выяснится, что в нем замешана женщина по имени Рейчел. Можете смеяться сколько душе угодно, мистер Шерлок Холмс. Вы, конечно, очень умны и проницательны, но даже вам не обойтись без такой старой ищейки, как я.

— Прошу прощения! — сказал мой друг, который неожиданно и громко рассмеялся, чем, судя по всему, задел самолюбие маленького человечка. — Конечно же, надо отдать вам должное, вы первый из нас обнаружили эту надпись, которая, как вы совершенно точно заметили, судя по всему, была сделана тем вторым, кто был здесь вчера ночью. Я пока еще не успел осмотреть всю комнату, но теперь, с вашего разрешения, этим и займусь.

Холмс достал из кармана рулетку, большое круглое увеличительное стекло на ручке и стал стремительно и бесшумно передвигаться по комнате, иногда останавливаясь, опускаясь на колени, один раз даже улегся на пол лицом вниз. Похоже, Холмса так захватило это занятие, что он даже забыл о нашем присутствии, потому что, не умолкая ни на секунду, что-то бормотал себе под нос, то и дело оглашая комнату радостными восклицаниями, вздохами, присвистами и азартными выкриками, свидетельствующими о том, что дело продвигается успешно, точно в соответствии с его расчетами. Мне он в ту минуту показался удивительно похожим на хорошо натасканную чистокровную гончую, которая носится по лесу, подвывая от нетерпения, пока снова не возьмет след. Больше двадцати минут Шерлок Холмс продолжал свои исследования, самым тщательным образом замеряя расстояния между какими-то отметинами на полу, которые я, как ни старался, так и не смог разглядеть. Несколько раз он прикладывал рулетку и к стенам. Я уже перестал надеяться, что смогу понять, что он там хотел высмотреть. В одном месте Холмс чрезвычайно осторожно поднял с пола комок серой пыли и положил его в отдельный пакетик. К начертанному на стене слову Шерлок Холмс приступил в самую последнюю очередь. Каждая буква была тщательно изучена через увеличительное стекло с максимальным вниманием. Покончив со словом, он удовлетворенно кивнул и спрятал в карман рулетку и лупу.

— Говорят, что гений — это терпение, — с улыбкой произнес он. — Это ужасное определение, но к работе детектива оно подходит полностью.

Грегсон с Лестрейдом наблюдали за работой своего коллеги-любителя с интересом, но и с некоторым презрением. Они явно не понимали того, что уже начало постепенно доходить до меня: любые действия Шерлока Холмса направлены на достижение совершенно определенных практических целей.

— Ну и что вы скажете? — в один голос спросили они.

— Знаете, мне не хочется лишать вас славы своим вмешательством, — с нескрываемой насмешкой заметил мой друг. — По-моему, вы и сами прекрасно справляетесь и не нуждаетесь в посторонней помощи. Если вы посчитаете нужным держать меня в курсе того, как продвигается ваше расследование, я буду рад оказать вам любую помощь, которая в моих силах. А пока я хотел бы побеседовать с констеблем, который обнаружил тело. Не могли бы вы назвать мне его имя и адрес?

Лестрейд заглянул в свою записную книжечку.

— Джон Рэнс, — прочитал он. — Сейчас он как раз не на дежурстве. Его адрес Кеннингтон-парк Гейт, Одли-Корт, дом сорок шесть.

Холмс записал адрес.

— Пойдемте, доктор, — сказал он. — Проведаем этого молодца. Вам я могу дать один совет, — Шерлок Холмс повернулся к двум детективам. — Здесь было совершено убийство, и убийца — мужчина. Ищите человека ростом не ниже шести футов, в расцвете лет, у которого непропорционально маленькие для его роста ступни. Он носит тяжелые ботинки с квадратными носками и курит трихинопольские сигары[22]. Сюда он приехал вместе с жертвой в четырехколесном экипаже, в который была запряжена лошадь с тремя старыми и одной новой подковой на правом переднем копыте. Скорее всего, у убийцы красное лицо и очень длинные ногти на правой руке. Это не все приметы, но и они могут помочь вам.

Лестрейд и Грегсон недоверчиво переглянулись.

— Если вы знаете, как выглядит убийца, может быть, вы расскажете еще и как было совершено убийство? — спросил Грегсон.

— Отравление, — бросил Холмс и направился к двери. — Да, вот еще что, Лестрейд, — он остановился у двери и обернулся. — «Rache» по-немецки — «месть», так что не стоит тратить время на поиски мисс Рейчел.

Глава IV. Что поведал Джон Рэнс

Когда мы покинули Лористонский сад, был час дня. Мы с Шерлоком Холмсом зашли на ближайший телеграф, там он составил и отослал длинную телеграмму. Потом Холмс остановил кеб и назвал извозчику адрес, который дал нам Лестрейд.

— Самые ценные показания те, которые получены из первых рук, — сказал мой друг, когда мы тронулись в путь. — Вообще-то это дело для меня уже не представляет загадки, но все равно стоит собрать всю доступную информацию.

— Вы меня поражаете, Холмс, — сказал я. — Не может быть, чтобы вы были настолько уверены в своих выводах. Наверняка вы хотели просто покрасоваться перед сыщиками.

— Нет, ошибка исключена, — ответил он. — Когда мы приехали туда, я первым делом обратил внимание на следы кеба, которые остались рядом с тротуаром, хотя до вчерашней ночи дождя не было целую неделю. Чтобы оставить такие глубокие отпечатки, экипаж должен был простоять там всю ночь. Кроме того, там были и отпечатки копыт лошади. Контур подковы на одном из копыт просматривался намного четче, чем на остальных трех, значит, эта подкова новая. Поскольку кеб стоял там, когда начался дождь, но наутро его уже не видели (это я выяснил у Грегсона), напрашивается вывод, что и убийца, и жертва приехали туда вместе.

— Да, пожалуй, — согласился я. — А как вы догадались о росте убийцы?

— Проще простого. В девяти случаях из десяти рост человека можно определить по длине его шага. Достаточно просто произвести некоторые подсчеты. Мне нет смысла сейчас утомлять вас цифрами. И в саду на мокрой земле, и в доме на пыльном полу было достаточно отпечатков подошв этого типа, чтобы определить длину его шага. К тому же у меня была отличная возможность проверить свои выводы. Когда человек пишет на стене, он инстинктивно поднимает руку на уровень глаз. Когда я увидел, что надпись сделана на высоте чуть больше шести футов, я окончательно убедился, что был прав.

— А возраст? — спросил я.

— Человек, который в состоянии без труда перескочить четыре с половиной фута, вряд ли окажется дряхлым стариком. Это длина лужи в саду на дорожке к дому, которую он перепрыгнул. Лакированные туфли обошли ее вокруг, а ботинки с квадратными носками просто перемахнули. В том, что я говорю, нет никакой тайны. Я просто применяю в обычной жизни некоторые из тех принципов наблюдения и дедукции[23], которые я отстаивал в своей статье. Что-нибудь еще вам непонятно?

— Длина ногтей и трихинопольские сигары.

— Надпись на стене была сделана указательным пальцем, смоченным в крови. Благодаря увеличительному стеклу я заметил, что рядом с буквами остались небольшие царапины, которые не могли бы там появиться, если бы у того, кто это написал, ногти были коротко подстрижены. С пола я подобрал немного пепла, темного, в виде хлопьев. Такой пепел дают только трихинопольские сигары. Видите ли, я специально изучал различные виды сигарного пепла… Даже написал монографию на эту тему. Могу с гордостью сказать, что я невооруженным взглядом различаю пепел как сигар, так и табака любых существующих производителей. Именно такие мелочи и отличают истинно талантливого сыщика от таких горе-профессионалов, как Грегсон и Лестрейд.

— А как вы узнали, что у убийцы красное лицо?

— А вот это было уже не так очевидно, хотя я совершенно уверен, что моя догадка окажется верной. Но пока еще рано об этом говорить.

Я провел рукой по лбу.

— Голова идет кругом. Чем больше думаешь об этом деле, тем загадочнее оно кажется, — заметил я. — Что заставило двоих мужчин — если второй был мужчиной, конечно, — приехать ночью в этот пустой дом? Куда подевался кучер, который их привез? Как одному удалось заставить другого принять яд? Откуда взялась кровь? Какова причина убийства, если это не было ограбление? Как туда попало женское кольцо? И самое главное, зачем, прежде чем уйти, второй написал на стене немецкое слово «RACHE»? Должен признаться, я не в силах увязать все эти факты воедино.

Холмс одобрительно кивнул.

— Вы сейчас удивительно точно изложили все самые скользкие моменты этого дела, — сказал он. — Многое еще остается непонятным, хотя общая картина мне совершенно ясна. Что касается открытия бедного Лестрейда, то это всего лишь уловка, дешевая попытка направить следствие по ложному следу. Убийца хотел навести полицию на мысль о социалистах и тайных обществах. Надпись была сделана не немцем. «А», если вы заметили, написана на немецкий манер, но настоящие немцы всегда пишут обычную латинскую букву, поэтому можно с уверенностью сделать вывод, что слово написано не немцем, а неумелым имитатором, который к тому же несколько перестарался. Он рассчитывал, что сыщики заглотнут наживку. Но я вам больше ничего не буду рассказывать, доктор. Вы же знаете, что если фокусник заранее объяснит свой трюк, никому не будет интересно на него смотреть. Я тоже не хочу раскрывать вам все методы своей работы, иначе вы станете считать меня самым обычным человеком.

— Такого не будет никогда! — горячо воскликнул я. — Вы возвели метод дедукции в ранг настоящей науки.

Мой друг прямо-таки зарделся от этих слов и от того, как искренне они были произнесены. Я давно заметил, что он радуется, когда хвалят его аналитические способности, как девушка, которой отпускают комплименты по поводу ее красоты.

— Могу вам еще кое-что сказать, — не удержался он. — Лакированные туфли и ботинки с квадратными носками приехали туда в одном кебе и к дому шли вместе, как закадычные друзья… может быть, даже под руку. Оказавшись внутри, они ходили по всей комнате… вернее, ходили ботинки, а туфли стояли на одном месте. Все это я определил по следам на пыльном полу. Расхаживая, убийца все сильнее возбуждался, это видно по тому, как увеличивался его шаг. Он все время говорил и постепенно довел себя до состояния бешенства. Потом случилась трагедия. Я рассказал вам все, что известно мне на данную минуту. Все остальное — лишь предположения и догадки. Впрочем, это и так неплохо для начала. Нам нужно поторапливаться, я хочу успеть на концерт оркестра Халле[24] — послушать Неруду-Норман.

Пока мы разговаривали, наш кеб громыхал по бесконечным грязным мостовым и унылым переулкам. Посреди самых глухих и мрачных трущоб мы неожиданно остановились.

— Одли-Корт, — извозчик указал на узкую щель между двумя кирпичными стенами. — Я вас здесь подожду.

Одли-Корт выглядел негостеприимно. Тесный проход вывел нас в миниатюрный квадратный дворик, вымощенный плитняком. Вокруг громоздились серые угрюмые дома. Мы прошли мимо стайки чумазых детишек, мимо развешенного на веревках выцветшего белья и подошли к дому номер сорок шесть. На двери красовалась медная табличка с выгравированной фамилией хозяина: Рэнс. Спросив мистера Джона Рэнса, мы узнали, что констебль отдыхает. Нас провели в маленькую гостиную — подождать, пока он спустится.

Наконец появился хозяин дома, явно недовольный тем, что его подняли с постели.

— Я все написал в отчете в управлении, — сказал он.

Холмс достал из кармана полсоверена[25] и задумчиво покрутил его в пальцах.

— Нам показалось, что лучше услышать рассказ из ваших уст, — сказал мой друг.

— О, я с удовольствием сообщу вам все, что знаю. — При виде золотого кружочка констебль переменился в лице.

— Просто расскажите своими словами, как все происходило.

Рэнс опустился на набитый конским волосом диван и напряженно сдвинул брови, как будто стараясь припомнить мельчайшие подробности.

— Начну с самого начала, — сказал он. — Смена у меня с десяти вечера до шести утра. На моем участке все было спокойно, только в одиннадцать в «Белом олене» была драка. В час ночи пошел дождь, и я встретил Гарри Мерчера… он на Холланд-грув дежурит… Ну, мы постояли с ним немного на углу Генриетта-стрит, поболтали о том о сем. Потом… около двух… дай, думаю, пройдусь по Брикстон-роуд, проверю, все ли там тихо. Только зря я туда ходил, потому что грязи там по колено, да и не было ни души, лишь раза два кеб мимо меня проехал. В общем, иду это я себе, думаю, что хорошо бы сейчас джина стаканчик пропустить для согрева, как вдруг вижу, в пустом доме свет в окне горит. Я-то знаю, что в обоих этих домах в Лористоне никто не живет, потому что хозяин там никак канализацию не починит. Последний квартирант умер от брюшного тифа. В общем, удивился я сильно, что там свет в окне горит, подумал, что-то тут неладно. Когда подошел к двери…

— Остановились и вернулись к калитке, — перебил его Шерлок Холмс. — Почему вы пошли обратно?

Рэнс подпрыгнул от удивления и ошеломленно уставился на моего друга.

— Да, так и было, сэр, — помолчав, сказал он. — Хотя ума не приложу, как вы об этом узнали. Понимаете, когда я подошел к двери, там было тихо и вокруг никого, ну я и подумал, что хуже не будет, если я туда сунусь не один, а с кем-нибудь. Я ведь не боюсь никого, кто ходит по эту сторону могилы, но вдруг это тот последний жилец дома, который от тифа помер, пришел проверить, починили ли трубы? В общем, испугался я порядком, поэтому и вернулся к калитке, думал, может, фонарь Мерчера увижу да позову его. Только ни Мерчера я не увидел, ни кого другого.

— На улице никого не было?

— Ни души, сэр, даже собак не было. Потом я все ж таки набрался смелости и вернулся к дому. Открыл дверь. Внутри было тихо, поэтому я пошел в комнату, в которой горел свет. Оказалось, это свеча на камине догорает… красная… В ее свете я и увидал…

— Да, мне известно, что вы увидели. Вы несколько раз обошли комнату, подошли к телу, присели, потом направились к двери в кухню и попытались ее открыть, после этого…

Джон Рэнс вскочил с дивана. Его глаза округлились от страха и подозрения.

— Откуда вы знаете? Где вы там прятались?! — вскричал он. — Что-то вам уж слишком много известно.

Холмс рассмеялся и бросил на стол визитную карточку.

— Нет, нет, я не убийца, — сказал он. — Я один из охотников, а не волк. Мистер Грегсон и мистер Лестрейд вам это подтвердят. Прошу вас, продолжайте. Что вы делали потом?

Рэнс сел на диван, но вид у него все еще был озадаченный.

— Я пошел обратно к калитке и стал свистеть в свисток. Прибежал Мерчер и еще двое.

— На улице по-прежнему никого не было?

— Да, можно сказать, никого.

— Что вы имеете в виду?

Лицо констебля расплылось в улыбке.

— Можете мне поверить, я видел много пьяниц в своей жизни, — сказал он. — Но чтобы так напиваться!.. Был там один забулдыга, он даже не мог стоять ровно, держался рукой за решетку на стене и распевал во всю глотку какую-то песню про новое платье Коломбины[26] или что-то в этом духе. Если бы не стена, он бы свалился в грязь.

— Каков он был с виду?

Джона Рэнса, похоже, начало раздражать подобное внимание к этим совершенно не относящимся к делу мелочам.

— С виду пьян как сапожник, — сказал он. — Ночевать ему в участке, если бы у нас не было дел поважнее.

— Лицо… одежда… вы что-нибудь рассмотрели? — нетерпеливо перебил его Холмс.

— А то как же, мы же с Мерчером его даже к стенке прислонили, чтоб он в грязь не свалился… Высокий такой парень, рожа у него красная, подбородок был замотан…

— Достаточно! — вскричал Холмс. — Что с ним случилось потом?

— Не знаю, нам было не до него, — вконец разозлился полицейский. — Я думаю, ничего с ним не случилось, вернулся домой и отсыпается.

— Во что он был одет?

— В коричневое пальто.

— У него в руке не было хлыста?

— Хлыста? Вроде как не было.

— Наверное, он не взял его с собой, — пробормотал мой товарищ. — После этого мимо вас не проезжал кеб?

— Нет.

— Вот вам полсоверена. — Холмс положил на стол монету и поднялся. — Боюсь, Рэнс, вы всю жизнь будете ходить в констеблях. Голова дана для того, чтобы думать, а не в качестве украшения. Этой ночью вы могли заработать сержантские нашивки. Человек, который вчера был у вас в руках, — ключ к разгадке этой тайны. Именно его мы и разыскиваем. Можете не спорить, это так и есть. Пойдемте, доктор.

Мы вместе вышли из комнаты, оставив нашего осведомителя в скептическом расположении духа, но с несколько подпорченным настроением.

— Безмозглый тупица! — горячился Холмс, когда мы возвращались к себе. — Подумать только, иметь такой шанс и не воспользоваться им!

— Мне до сих пор не все понятно. Действительно, внешность этого человека подходит под описание второго участника ночных событий, которое вы дали, но зачем ему нужно было возвращаться в дом? Ведь преступники так себя не ведут.

— Господи, кольцо! Он возвращался за кольцом! Если не удастся выйти на его след, нужно будет ловить его на кольцо. Он клюнет, доктор… Ставлю два к одному, что я поймаю его. Знаете, а я вам благодарен. Если бы не вы, я бы пропустил самое изящное из дел, которые мне приходилось распутывать. Давайте воспользуемся словом из лексикона художников и назовем его этюдом. Этюд в багровых тонах. Убийство багровой нитью вплетается в бесцветный клубок человеческой жизни, и наш долг распутать этот клубок, отделить багровую нить от остальных. Теперь — обедать и на концерт Неруды-Норман. Ее чувство темпа и владение смычком великолепны. Как там звучит эта вещица из Шопена, которую она так восхитительно играет: тра-ла-ла-лира-лира-лэй.

Откинувшись на спинку сиденья кеба, этот детектив-любитель принялся выводить рулады, я же задумался над тем, до чего многосторонним бывает человеческий разум.

Глава V. Кого к нам привело объявление

Утренний променад оказался слишком тяжелым испытанием для моего еще не окрепшего организма, так что ближе к полудню я чувствовал себя как выжатый лимон. Когда Холмс в одиночку отправился на концерт, я лег на диван и попытался задремать. Не получилось. Мой мозг был слишком возбужден всем происшедшим, так что в голову лезли самые необычные мысли и предположения. Стоило мне закрыть глаза, как мне тут же виделось страшное обезьяноподобное лицо убитого мужчины. Это лицо произвело на меня такое жуткое впечатление, что я поневоле начал испытывать чувство благодарности к тому, кто избавил мир от этого субъекта. Если по внешности можно судить о характере человека, то Енох Джей Дреббер из Кливленда был воплощением зла самого порочного характера. Однако я понимал, что законы равны для всех и порочность жертвы не может оправдать убийцу.

Чем больше я думал, тем маловероятнее мне казалось предположение моего друга об отравлении. Я припомнил, как Холмс обнюхивал губы жертвы, наверняка что-то навело его на эту мысль. Но, с другой стороны, если это не отравление, что же тогда послужило причиной смерти? Ведь на теле не было ни ран, ни следов удушения. И кроме того, чьей это кровью был забрызган весь пол? Следов борьбы не наблюдалось, и у жертвы не было оружия, которым он мог бы ранить противника. Я почувствовал, что, пока не будут найдены ответы на все эти вопросы, забыться сном не удастся ни мне, ни Холмсу. Его невозмутимый и самоуверенный вид убедил меня в том, что у него уже имеется версия, объясняющая все эти факты. Но о том, что это за версия, я не имел ни малейшего представления.

Холмс вернулся очень поздно, настолько поздно, что я догадался, что он успел побывать не только на концерте. Ужин был на столе как раз к его приходу.

— Это было восхитительно, — сказал Холмс, садясь за стол. — Помните, что по поводу музыки говорил Дарвин? Человечество научилось музицировать и воспринимать музыку намного раньше, чем говорить. Может быть, именно поэтому она имеет на нас такое воздействие. Очевидно, у нас в душах живут воспоминания о тех далеких временах, когда мир только начинал развиваться.

— Довольно смелое обобщение, — заметил я.

— Если человек хочет толковать процессы, охватывающие природу, его идеи и должны быть такими же всеобъемлющими, как сама природа, — ответил он. — Но что случилось? На вас лица нет. Это происшествие на Брикстон-роуд так расстроило вас?

— Честно говоря, да, — сказал я. — Хотя после Афганистана мои нервы могли бы быть и покрепче. В Майванде у меня на глазах рубили на куски моих товарищей, и то я не терял самообладания.

— Понимаю. Просто дело в том, что покров тайны стимулирует ваше воображение. Когда у вас не работало воображение, вы и не испытывали страха. Вечернюю газету читали?

— Нет.

— В ней довольно подробное описание этого происшествия. Не упомянуто только о том, что когда тело перекладывали на носилки, на пол упало женское обручальное кольцо. И очень хорошо, что они об этом не упомянули.

— Почему?

— Взгляните на это объявление, — сказал он. — Утром, когда мы вышли из дома на Брикстон-роуд, я разослал его во все газеты.

Холмс бросил на стол передо мной газету и указал, куда смотреть. Это было самое первое объявление в рубрике «Находки». «Сегодня утром на Брикстон-роуд, — говорилось в нем, — между таверной «Белый олень» и Холланд-грув было найдено золотое обручальное кольцо. Обращаться на Бейкер-стрит, 221-Б сегодня между 8 и 9 часами вечера. Спросить доктора Ватсона».

— Прошу прощения, что воспользовался вашим именем, — сказал Холмс. — Если бы я указал свое, кто-нибудь из этих болванов мог бы меня узнать и стал совать нос куда не следует.

— Ничего, — ответил я. — Только, если кто-нибудь обратится, кольца-то у меня нет.

— Ошибаетесь, есть, — усмехнулся он и протянул мне кольцо. — Это вполне подойдет. Почти не отличить.

— И кто, по-вашему, должен откликнуться на объявление?

— Человек в коричневом пальто, кто же еще… Наш краснолицый друг в ботинках с квадратными носками. Не придет сам, значит, пришлет помощника.

— Но он может посчитать, что это слишком опасно.

— Вовсе нет, если я правильно себе представляю суть этого дела. А у меня есть основания полагать, что этот человек пойдет на все, чтобы вернуть колечко. Я думаю, что он уронил его, когда наклонился над телом Дреббера, и сразу этого не заметил. Выйдя из дома, преступник обнаружил, что кольцо исчезло, и поспешил обратно, но там уже находилась полиция. Опять же по его вине: он забыл потушить свечку на каминной полке. Ему пришлось притвориться пьяницей, чтобы не вызвать подозрения своим появлением у калитки. А теперь поставьте себя на его место. Задним числом он мог решить, что кольцо выпало у него из кармана, когда он выходил на дорогу. Как он поступит в такой ситуации? Естественно, кинется просматривать в вечерних газетах объявления о находках. И естественно, не сможет не заметить мое. Он обрадуется. С чего бы ему заподозрить здесь ловушку? В его глазах не может быть никакой связи между найденным кольцом и убийством. Он придет. Обязательно. Не пройдет и часа, как мы его увидим.

— И что тогда?

— О, тут вы можете положиться на меня. У вас есть оружие?

— Мой армейский револьвер и несколько патронов к нему.

— Лучше будет почистить его и держать наготове. Это отчаянный человек. Хоть я и рассчитываю застать его врасплох, нужно быть готовым ко всему.

Я отправился в свою комнату и последовал совету моего друга. Когда я вернулся с заряженным револьвером в гостиную, со стола уже было убрано, а Холмс предавался своему любимому занятию — терзал скрипичные струны.

— Интрига закручивается, — сказал он, увидев меня. — Я только что получил ответ на свою американскую телеграмму. Мои суждения подтверждаются.

— То есть? — вырвалось у меня.

— Нужно будет купить новые струны для скрипки, — уклонился от ответа мой друг. — Спрячьте пистолет в карман. Когда придет преступник, разговаривайте спокойно. Остальное предоставьте мне. Не смотрите на него слишком напряженно, а то вспугнете.

— Уже восемь. — Я посмотрел на часы.

— Да, он явится с минуты на минуту. Приоткройте дверь. Так достаточно. Теперь вставьте ключ в замочную скважину с нашей стороны. Благодарю вас. Вчера на блошином рынке я купил интереснейшую старинную книгу… «De Jure inter Gentes»[27]… изданную на латинском языке в Льеже[28] в 1642 году. Когда был напечатан этот томик в коричневом переплете, голова Карла[29] еще крепко сидела на плечах.

— Кто издатель?

— Какой-то Филипп де Крой. На титульном листе сохранилась почти выцветшая чернильная надпись «Ex Libris Guliolmi Whyte»[30]. Интересно, что за человек был этот Уильям Вайт? Судя по почерку, какой-нибудь дотошный адвокат семнадцатого века. А вот, кажется, и наш гость.

В дверной звонок коротко позвонили. Холмс вскочил и бесшумно передвинул свое кресло ближе к двери. Мы услышали, как по коридору прошла служанка, потом щелкнула задвижка на входной двери.

— Доктор Ватсон здесь живет? — раздался четкий, но довольно сиплый голос. Ответа служанки мы не расслышали, но входная дверь захлопнулась и кто-то стал подниматься по лестнице. Причем шаги были какие-то неуверенные, шаркающие. Я заметил, что лицо моего друга удивленно вытянулось, когда он вслушивался в них. Тот, кого мы ждали, медленно прошел по коридору. В дверь негромко постучали.

— Войдите! — крикнул я.

Вслед за моим приглашением дверь отворилась, но вместо злобного громилы в гостиную прихрамывающей походкой вошла очень старая, вся в морщинах женщина. На какое-то время ее, похоже, ослепил яркий свет. Сделав реверанс, она замерла на месте и стала щуриться на нас подслеповатыми глазами, нервно шаря в кармане дрожащими пальцами. Я взглянул на своего друга, но его лицо сделалось таким несчастным, что мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы сохранить спокойствие.

Старуха извлекла из кармана вечернюю газету и ткнула пальцем в наше объявление.

— Я по этому объявлению, джентльмены, — сказала она и снова сделала реверанс. — Это вы нашли золотое колечко на Брикстон-роуд? Это моей девочки, Салли, она все-то годик как замуж вышла. Муж ее стюардом на корабле плавает. Вернется вот, а она без кольца. Что он подумает? Страх один! Характер-то у него и так не сахар, а уж когда выпьет!.. Если вам все обрассказать надо, я могу. Она ведь вчера в цирк пошла с…

— Это ее кольцо? — спросил я и показал кольцо.

— Слава тебе господи! — всплеснула руками старуха. — Вот Салли-то обрадуется! Ее это колечко, ее.

— Позвольте узнать ваш адрес, — сказал я и взял в руки карандаш.

— Хаундсдитч[31], Дункан-стрит, тринадцать. Далеко от вас-то.

— Чтобы добраться от Хаундсдитч к любому из цирков, не нужно выходить на Брикстон-роуд, — напряженным голосом вставил Холмс.

Старуха повернулась и внимательно посмотрела на него маленькими воспаленными глазками.

— Джентльмен спросил мой адрес, — прошамкала она. — Салли-то моя живет в Пекхэме, на Мэйфилд-стрит, в доме номер три.

— А ваша фамилия?

— Сойер моя фамилия… ее — Деннис. Супруга ее Томом Деннисом зовут. Так вообще он мужчина ничего, порядочный, умный… пока в плавании. И на корабле его уважают. Но когда он на берег сходит, сразу к девкам-то и бежит или по кабакам шляется…

— Вот ваше кольцо, миссис Сойер, — прервал я ее излияния, повинуясь сигналу Холмса. — Я не сомневаюсь, что оно принадлежит вашей дочери, и очень рад, что могу вернуть его законной владелице.

Мне еле удалось спровадить рассыпавшуюся в благодарностях старуху. Как только за ней закрылась дверь и послышались шаркающие шаги вниз по лестнице, Шерлок Холмс вскочил и бросился в свою комнату. Через пару секунд он появился вновь, но был уже в длинном просторном пальто и шарфе.

— Я пойду за ней, — торопливо бросил он. — Она наверняка заодно с убийцей и выведет меня к нему. Дождитесь меня.

Не успела за нашей посетительницей захлопнуться входная дверь, как Холмс слетел вниз по лестнице. Выглянув в окно, я увидел, как старуха ковыляет на другую сторону улицы, а ее преследователь не сводит с нее глаз, держась на расстоянии.

— Одно из двух, — подумал я. — Либо вся его теория ошибочна, либо сегодня тайна будет разгадана.

Холмс мог и не просить меня дожидаться его, поскольку я понял, что не смогу заснуть, пока не узнаю, чем закончилось его приключение. Из дома он вышел около девяти. Я понятия не имел, когда он вернется, но засел с трубкой за «Vie de Boheme»[32] Анри Мюрже[33], надеясь, что шелест страниц отвлечет меня от тревожного ожидания. В десять часов я услышал торопливые шаги — это в свою комнату прошла служанка, очевидно, собираясь ложиться спать. В одиннадцать за моей дверью раздалась более степенная поступь квартирной хозяйки, которая направлялась к себе, скорее всего с той же целью. Было уже почти двенадцать, когда мой обострившийся слух уловил, как в замочной скважине щелкнул ключ моего друга. С первого взгляда на Холмса я понял, что на этот раз ему не повезло. На его лице боролись веселье и досада. Наконец верх взяла веселость, и он беззаботно рассмеялся.

— Только бы в Скотленд-Ярде об этом не узнали! — воскликнул он и плюхнулся в кресло. — Я столько раз над ними подтрунивал, что они мне этого не спустили бы. Я могу смеяться только потому, что знаю, что все равно рано или поздно отыграюсь.

— Что, что же произошло?

— Ладно уж, и вы посмейтесь надо мной. Эта заботливая матушка какое-то время ковыляла по улице, потом начала хромать, как будто натерла ногу. Наконец вовсе остановилась и кликнула проезжающий мимо кеб. Я решил, что нужно подойти поближе, чтобы услышать адрес, но оказалось, что можно было и не рисковать, она назвала его так громко, что было, наверное, слышно и на другой стороне улицы. «Езжай в Хаундсдитч, на Дункан-стрит, к тринадцатому дому», — крикнула она, когда умостилась на сиденье. Все это выглядело довольно естественно, и я, ничего не подозревая, уселся на задок кеба, чтобы прокатиться вместе с ней. Это особое искусство, которым просто обязан владеть каждый сыщик. В общем, ехали мы без остановки до самой Дункан-стрит. Я спрыгнул, когда мы подъезжали к тринадцатому дому, и пошел дальше по улице, изображая обычного прохожего, который вышел прогуляться перед сном. Я видел, как кеб остановился. Извозчик даже соскочил с козел и открыл дверцу кеба, чтобы бедной старушке удобней было выходить. Но оттуда никто не вышел! Когда я приблизился, извозчик озадаченно смотрел на пустое сиденье и при этом сыпал такими отборными ругательствами, которых я еще в жизни не слышал. В кебе никого не было, и, боюсь, этот парень очень не скоро получит свои честно заработанные деньги. Когда мы вместе с ним обратились за разъяснениями в тринадцатый дом, оказалось, что там проживает весьма почтенный обойщик по имени Кезвик и ни про каких Сойеров или Деннисов там никогда и слыхом не слыхивали.

— Неужели вы хотите сказать, — изумленно воскликнул я, — что эта немощная старуха, которая с трудом стояла на ногах, выпрыгнула из движущегося кеба, и ни вы, ни извозчик этого не заметили?!

— Старуха! Как бы не так! — уже раздраженно сказал Шерлок Холмс. — Это мы с вами немощные старухи, потому что дали обвести себя вокруг пальца. Это наверняка был молодой мужчина, и к тому же весьма проворный, да еще и отличный актер. Просто удивительная находчивость! Наверняка он заметил слежку и таким образом отделался от меня. Это доказывает, что тот, кого мы ищем, вовсе не так одинок, как мне казалось раньше. У него есть друзья, готовые ради него пойти на риск. Но доктор, у вас усталый вид! Послушайтесь моего совета, ложитесь спать.

Я и вправду очень устал за день, поэтому охотно подчинился его указанию. Я оставил Холмса в кресле у тлеющего камина и потом еще долго слушал тихую, печальную мелодию, которую мой друг играл на скрипке. Я понимал, что это странное дело не дает ему покоя.

Глава VI. Тобиас Грегсон показывает, на что способен

На следующий день все газеты пестрели заголовками о «Брикстонской загадке», как окрестили это дело журналисты. В каждой был подробный отчет о происшедшем, а некоторые даже посвятили этой теме свои передовицы. Из них я узнал для себя кое-что новое. До сих пор я храню у себя многочисленные выписки и вырезки из газет, относящиеся к этому делу. Вот краткое изложение некоторых из них.

«Дейли телеграф» отмечала, что в истории преступлений мало найдется случаев, которые были бы столь же загадочны, как это. Немецкое имя жертвы, полное отсутствие мотивов убийства, зловещая надпись на стене, — все указывало на то, что преступление было совершено политическими эмигрантами и революционерами. Социалисты имеют весьма разветвленную сеть организаций в Америке, и убитый, несомненно, каким-то образом нарушил их неписаные законы, за что и был выслежен и казнен. Упомянув германский фемгерихт[34], aqua tofana[35], карбонариев[36], маркизу де Бренвилье[37], теорию Дарвина, принципы Мальтуса[38] и убийства на Рэтклифф-хайвей, автор закончил статью критикой правительства и призывом внимательнее присматриваться к иностранцам, приезжающим в Англию.

«Стандарт» посетовала на то, что всплеск подобных проявлений беззакония обычно приходится на правление либерального правительства. Причину этого «Стандарт» усматривала в нестабильности, вызывающей брожение в умах масс и, как следствие, упадок всевозможных авторитетов и неуважение к закону. Убитый американец несколько недель прожил в «Метрополе», потом снимал меблированный номер в пансионе мадам Шарпантье на Торки-террас на юге Лондона, в районе Камберуэлл. В поездках его сопровождал личный секретарь, мистер Джозеф Стэнджерсон. Они попрощались с хозяйкой дома во вторник, четвертого числа сего месяца, и отправились на вокзал Юстон, сказав, что собираются сесть на экспресс до Ливерпуля. Впоследствии их видели вместе на платформе. Больше о них ничего не было известно, до тех пор пока тело мистера Дреббера не было обнаружено в пустом доме на Брикстон-роуд, улице, которая находится в совершенно другом районе города. Как оно туда попало и что явилось причиной смерти, пока остается загадкой. Также ничего не известно и о местопребывании мистера Стэнджерсона. К счастью, над делом работают лучшие сыщики Скотленд-Ярда, мистер Лестрейд и мистер Грегсон, которые, несомненно, скоро прольют свет на это загадочное преступление.

«Дейли ньюс» подчеркнула, что это преступление относится к разряду политических. Деспотизм и непримиримое отношение к либерализму, характерные для континентальных правительств, привели к тому, что к нашим берегам хлынул поток людей, которые могли бы стать образцовыми гражданами, если бы не их суровое прошлое. В кругу этих людей существует строжайший кодекс чести, любое нарушение которого карается смертью. Необходимо приложить все усилия, чтобы найти секретаря, Стэнджерсона, и подробно выяснить, какой образ жизни вел убитый. Большим шагом к раскрытию преступления стало то, что наконец был установлен адрес, по которому проживал мистер Стэнджерсон… И эта заслуга целиком принадлежит мистеру Грегсону из Скотленд-Ярда.

Мы с Шерлоком Холмсом читали эти статьи за завтраком, и моего друга они, похоже, порядком позабавили.

— Ну, что я вам говорил! Что бы ни случилось, стричь купоны будут Лестрейд с Грегсоном.

— Кто знает, как все повернется!

— Да бросьте вы, им все равно. Если убийцу поймают, это произойдет «благодаря их усилиям»; если ему удастся ускользнуть, это будет «вопреки их усилиям». В любом случае они остаются в выигрыше, а я в проигрыше. Что бы они ни делали, на них всегда будут смотреть как на героев. «Un sot trouve toujours un plus sot qui l’admire»[39].

— Что это? — воскликнул я, так как в эту секунду в прихожей и на лестнице раздался топот множества ног, сопровождаемый громкими недовольными возгласами нашей хозяйки.

— Это бейкерстритское подразделение оперативного отдела полиции, — мрачно усмехнулся мой товарищ. Не успел он закрыть рот, как в нашу гостиную ворвалась орава грязных уличных оборвышей.

— Смирно! — по-военному крикнул Холмс, и все шестеро гаврошей[40] выстроились в линию и замерли, словно изваяния. — В следующий раз пришлете Виггинса с рапортом, остальные пусть ждут у входа. Ну что, Виггинс, нашли?

— Нет, сэр, не нашли, — отозвался один из мальчишек.

— Плохо. Впрочем, я особенно и не надеялся. Продолжайте работать, пока не найдете. Вот ваш гонорар, — он вручил каждому по шиллингу. — Можете идти. В следующий раз жду вас с лучшим результатом.

Холмс махнул рукой, и мальчишки крысиной стайкой бросились вниз по лестнице. В следующую секунду их голоса были слышны уже на улице.

— От одного такого оборванца больше проку, чем от дюжины полицейских, — заметил мой друг. — При виде официального представителя власти, да еще в форме, люди обычно закрываются в себе и молчат как рыбы. Но эти мальцы куда хочешь пролезут, услышат и разузнают все. К тому же все они смышленые ребята, им не хватает только организованности.

— Вы наняли их для брикстонского дела? — спросил я.

— Да, они должны мне помочь кое-что выяснить. Это лишь вопрос времени. О, я вижу, сейчас нас будут изумлять последними новостями! Вон идет Грегсон, довольный как кот. Наверняка он направляется к нам. Да, подходит к нашей двери. Вот и он.

В эту секунду бешено зазвонил дверной колокольчик, и снова на нашей лестнице раздались торопливые шаги. Это светловолосый инспектор, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал к нашей гостиной и распахнул дверь.

— Дружище, — закричал он, хватая Холмса за вяло протянутую руку, — поздравьте меня! Я полностью распутал это дело, теперь уж мне все ясно как божий день.

Мне показалось, что по лицу моего друга скользнула тревожная тень.

— Вы хотите сказать, что напали на след убийцы? — спросил он.

— Ха-ха! Какой там след! Мы сцапали преступника! Сейчас он сидит у нас в отделении под замком.

— И кто же это?

— Артур Шарпантье, младший лейтенант Королевского флота, — победоносно объявил Грегсон, при этом важно надулся и потер пухлые руки.

Шерлок Холмс облегченно вздохнул и позволил себе улыбнуться.

— Сядьте, Грегсон, возьмите сигару, — сказал он. — Нам с Ватсоном чрезвычайно любопытно узнать, как вам это удалось. Хотите виски с содовой?

— Не откажусь, — с готовностью кивнул сыщик. — Последние день или два меня совершенно вымотали. Не в физическом смысле, конечно, я имею в виду психологически. Вы должны понять меня, мистер Шерлок Холмс, мы же с вами люди, работающие головой.

— Весьма польщен, — холодно обронил Холмс. — Лучше расскажите, как же вы добились таких успехов.

Детектив удобно умостился в кресле и не спеша, явно наслаждаясь моментом триумфа, раскурил сигару.

Потом неожиданно хлопнул себя по ноге и сложился пополам от смеха.

— Самое смешное то, — ему с трудом удавалось вставлять слова между приступами хохота, — что этот болван Лестрейд… который считает… себя таким умным… пошел по совершенно неправильному пути! Он ищет секретаря Стэнджерсона, который к преступлению-то вообще не имеет никакого отношения. Не сомневаюсь, что Лестрейд его уже поймал.

Эта мысль показалась Грегсону такой забавной, что он засмеялся пуще прежнего, даже закашлялся.

— А как же вы вышли на след?

— Сейчас! Сейчас расскажу, — наконец стал успокаиваться он. — Доктор Ватсон, разумеется, это строго между нами. Во-первых, нам пришлось выяснить прошлое нашего американца. Кое-кто закинул бы крючок в виде объявления в газете и стал дожидаться, пока на него клюнет рыбка, кое-кто понадеялся бы на то, что политические партии заходят поделиться информацией, но Тобиас Грегсон так работать не привык. Помните цилиндр рядом с телом жертвы?

— Помню, — отозвался Шерлок Холмс. — Изготовлено в мастерской «Джон Андервуд и сыновья» на Камберуэлл-роуд, сто двадцать девять.

Грегсон тут же переменился в лице. Он изумленно уставился на Холмса.

— Не думал, что вы на это обратили внимание. Вы там побывали? — осторожно спросил он.

— Нет.

— Ха! — Лицо Грегсона снова расцвело. — Не стоит отмахиваться от шанса, который подбрасывает тебе судьба. Даже если это какая-нибудь мелочь.

— Для великого разума не существует мелочей, — нравоучительно произнес Холмс.

— Да. В общем, я поехал к этому Андервуду и спросил у него, продавал ли он цилиндр такого размера и вида. Он заглянул в свои книги и сразу же наткнулся на нужную запись. Эта шляпа была выслана мистеру Дребберу, проживающему в пансионе Шарпантье на Торки-террас. Так я узнал его адрес.

— Умно… Весьма умно! — еле слышно пробормотал Шерлок Холмс.

— Потом я наведался к мадам Шарпантье, — продолжил детектив. — Видели бы вы, как она побледнела, как затряслась от волнения. С ней была ее дочь… Очень милая девушка. Когда я стал задавать вопросы, у мадемуазель Шарпантье покраснели глаза и задергались губы. Естественно, я это заметил и сразу же заподозрил, что тут дело нечистое. Вам, мистер Шерлок Холмс, наверняка знакомо это ощущение, когда ты явно чувствуешь, что напал на верный след… Когда тебя начинает колотить от волнения. «Вы слышали о смерти вашего жильца, мистера Еноха Джей Дреббера из Кливленда?» — спросил я у них. Мать кивнула, но продолжала молчать как рыба. А вот дочь расплакалась. У меня уже не было сомнений, что этим двоим что-то известно. «В котором часу мистер Дреббер вышел из вашего дома и направился на вокзал?» — продолжал спрашивать я. «В восемь часов, — ответила мадам Шарпантье и глубоко вздохнула, чтобы избавиться от волнения. — Его секретарь, мистер Стэнджерсон, сказал, что есть два поезда, один в девять пятнадцать, а другой в одиннадцать. Мистер Дреббер хотел успеть на первый». — «После этого вы его не видели?»

Когда я задал этот вопрос, женщина прямо-таки переменилась в лице. Лицо у нее стало белым, как бумага. Прошло несколько секунд, прежде чем мадам Шарпантье смогла ответить. И то она произнесла лишь короткое «Да», причем глухим, неестественным голосом.

Потом на какое-то время повисла тишина, но после заговорила дочь, на этот раз уже спокойно.

«Ложь еще никогда не доводила до добра, мама, — сказала она. — Будем откровенны с этим джентльменом. Да, мы видели мистера Дреббера еще один раз». — «Да простит тебя Господь! — выкрикнула тут мадам Шарпантье и даже всплеснула руками. Потом опустилась в кресло. — Ты погубила своего брата». — «Артур хотел бы, чтобы мы говорили только правду», — твердо сказала девушка. «Расскажите-ка мне все, что знаете, — сказал я. — Недосказанность хуже, чем молчание. К тому же вы не знаете, что известно нам». — «Это ты во всем виновата! — закричала на дочь мадам Шарпантье, но потом повернулась ко мне и сказала: — Я сама вам все расскажу, сэр. Только не подумайте, что я так переживаю, потому что мой сын как-то замешан в этом ужасном преступлении. Артур ни в чем не виноват. Я боюсь лишь того, что в ваших глазах и в глазах других он может выглядеть преступником. Но этого просто не может быть, ведь у него такой характер прекрасный, такая профессия, а предки какие!» — «Лучше вам рассказать обо всем, что знаете, и в мельчайших деталях, — сказал я ей тогда. — Если ваш сын, как вы говорите, ни в чем не виноват, ему от этого хуже не будет». — «Алиса, оставь нас наедине, — велела она дочке, и та ушла. — Итак, сэр, — начала мадам Шарпантье, — я вообще-то не собиралась вам ничего рассказывать, но раз уж моя бедная дочь проболталась, у меня нет выбора. Я расскажу вам все и постараюсь не упустить ни малейшей детали». — «Вы приняли правильное решение», — сказал я. «Мистер Дреббер прожил у нас почти три недели. Они с мистером Стэнджерсоном, это его секретарь, путешествовали по континенту. У них на чемоданах были бирки со словом «Копенгаген», стало быть, последнюю остановку они сделали там. Стэнджерсон был мужчина тихий, даже замкнутый, прямая противоположность своего хозяина — у того были дурные привычки и прескверный характер. В первую же ночь у нас мистер Дреббер напился и стал буянить. Да и потом после двенадцати я его трезвым никогда не видела. Наши служанки на него очень жаловались, он постоянно к ним приставал и фамильярничал. Но хуже всего то, что скоро он стал вести себя подобным образом и с моей дочерью, Алисой. Несколько раз мистер Дреббер позволял себе делать такие намеки, которые она по своей наивности, слава Богу, еще не понимает. Однажды он даже схватил ее и обнял… Тогда его секретарь не выдержал и сделал ему замечание». — «Почему же вы терпели все это? — спросил я ее. — Вы же, наверное, имеете право выселить постояльца, когда захотите».

Вопрос мой, очевидно, попал в самую точку, потому что мадам Шарпантье тут же покраснела.

«Я бы выставила их в первый же день, — сказала она, — да только платили они фунт в день с каждого… это четырнадцать фунтов в неделю. А времена сейчас тяжелые… В общем, не поборола я искушения. Я ведь вдова, а знаете, сколько стоило сына на флот устроить? На деньги я и польстилась, терпела, сколько могла. Но последняя выходка переполнила чашу терпения, я и указала ему на дверь. Ну, он собрал вещи и съехал». — «Что было дальше?» — «У меня от сердца отлегло, когда их не стало. Сын как раз сейчас дома на побывке, но я ничего ему не рассказывала, потому что характер у него вспыльчивый и в сестре своей он души не чает. Когда я закрыла за ними дверь, у меня будто камень с души свалился. Но увы, не прошло и часа, как раздался звонок в дверь. Мне доложили, что это вернулся мистер Дреббер. Он был очень возбужден, к тому же успел порядком набраться. Он ворвался в комнату, где сидели мы с дочерью, и начал что-то там нести про пропущенный поезд. Потом он уставился на Алису и прямо у меня на глазах предложил ей уехать с ним. «Ты уже совершеннолетняя, — сказал мистер Дреббер, — запретить тебе никто не может. Денег у меня навалом, можем тратить их вместе. Про свою старушку не думай. Давай уедем прямо сейчас. Будешь жить как принцесса». Бедная Алиса так испугалась, что шарахнулась от него в сторону, но он схватил ее за руку и стал тащить к двери. Я закричала, тут же прибежал Артур, мой сын. Что там произошло, не знаю, потому что от страха я сжалась в комок и зажмурилась, слышала только страшные ругательства и шум драки. Когда я все-таки подняла голову, я увидела Артура, он стоял в дверях с палкой в руке и смеялся. «Вряд ли этот тип решится снова сюда сунуться, — сказал он. — Пойду-ка я за ним, посмотрю, куда он направляется». Артур схватил шляпу и выбежал на улицу. На следующий день мы узнали о загадочной смерти мистера Дреббера».

Последние слова дались миссис Шарпантье ох как нелегко. Она то и дело вздыхала и всхлипывала. К тому же вдова говорила так тихо, что я иногда с трудом разбирал слова. Хорошо, что я все записывал стенографическим способом, теперь можно не бояться ошибки.

— Поразительная история, — сказал Шерлок Холмс и зевнул, прикрывшись рукой. — Что же было потом?

— Когда миссис Шарпантье закончила, — продолжил рассказ Грегсон, — я понял, что все дело зависит от одного-единственного обстоятельства. Я посмотрел на нее по-особому (этот мой взгляд безотказно работает, когда я разговариваю с женщинами) и спросил, в котором часу ее сын вернулся домой. «Не знаю», — ответила она. «Не знаете?» — «Не знаю. У Артура свой ключ, он сам открыл дверь». — «Когда он пришел, вы уже спали?» — «Да». — «А во сколько вы легли?» — «Около одиннадцати». — «Выходит, вашего сына не было дома по меньшей мере два часа?» — «Выходит, так». — «А может быть, четыре или даже пять часов». — «Да». — «Чем он занимался в это время?» — «Не знаю», — сказала она и побелела как полотно.

Естественно, все остальное было делом техники. Я установил местонахождение лейтенанта Шарпантье, прихватил с собой парочку полицейских и арестовал его. Представляете, когда я положил руку ему на плечо и сказал, чтобы он следовал за нами, он мне заявил: «Надо полагать, вы арестовываете меня по подозрению в убийстве этого выродка Дреббера». Мы еще даже не успели сказать, почему пришли за ним, и то, что он сам упомянул об этом, весьма подозрительно.

— Да, крайне подозрительно, — обронил Холмс.

— При нем даже была та палка, о которой упоминала его мать. Тяжеленная такая, твердая орясина из дуба.

— Так как же, по-вашему, происходило дело?

— Я считаю, что Артур Шарпантье следил за Дреббером до самой Брикстон-роуд. Там они снова сцепились, и Дреббер получил смертельный удар палкой, вероятно, в живот, поэтому-то на теле и не было следов. Ночь была сырая, на улицах никого. Шарпантье затащил мертвое тело в пустой дом. Что же касается свечи, крови, надписи на стене и кольца, все это — наивные попытки направить следствие по ложному следу.

— Грегсон, да вы просто молодец! — одобрительно воскликнул Холмс. — Право, Грегсон, вы растете прямо на глазах. Из вас выйдет отличный сыщик.

— Да, должен признать, я и впрямь довольно ловко распутал этот клубок, — не без гордости согласился детектив. — Правда, этот молодой человек захотел сделать заявление. Он сообщил, что какое-то время преследовал Дреббера, но тот его заметил, взял кеб и улизнул. По пути домой Шарпантье якобы встретил старого корабельного товарища и долго бродил с ним по городу. Когда его попросили назвать адрес этого товарища, он не смог дать вразумительного ответа. По-моему, все отлично сходится. Больше всего меня радует то, что Лестрейд с самого начала направился по ложному следу. Вот я посмеюсь, когда он… Ба! Да вот и он сам!

И действительно, в гостиную вошел Лестрейд, за разговором мы, должно быть, не услышали, как он поднимался по лестнице. Однако выглядел он не самоуверенным и раскованным как обычно, а наоборот — взволнованным и напряженным. Некоторая неаккуратность одежды усиливала это впечатление. Очевидно, он явился к Шерлоку Холмсу за консультацией, потому что при виде коллеги смутился и замер в нерешительности. Несколько секунд Лестрейд стоял посреди комнаты и мял шляпу, пока наконец не заговорил:

— Дело это весьма необычное… И очень запутанное.

— Вы действительно так считаете, мистер Лестрейд? — тут же торжествующе вскричал Грегсон. — Я так и думал, что вы придете к такому заключению. Вам удалось найти секретаря, мистера Джозефа Стэнджерсона?

— Секретарь, мистер Джозеф Стэнджерсон, — мрачно промолвил Лестрейд, — был убит сегодня в шесть часов утра в частной гостинице «Холидей».

Глава VII. Туман рассеивается

Все мы были буквально ошеломлены важной и неожиданной вестью, которую принес Лестрейд. Грегсон вскочил с кресла и залпом допил виски с содовой. Я молча посмотрел на Шерлока Холмса. Он сидел, плотно сжав губы и сдвинув брови к самой переносице.

— Стало быть, и Стэнджерсон, — пробормотал он. — Дело усложняется.

— Его и прежде нельзя было назвать простым, — проворчал Лестрейд, усаживаясь в кресло. — У вас тут, похоже, военный совет.

— А вы… а вы точно знаете, что он убит? — нерешительно спросил Грегсон.

— Я только что из его номера, — сказал Лестрейд. — Я первый обнаружил, что произошло.

— Точку зрения Грегсона на это дело мы уже знаем. — Холмс поднял глаза на Лестрейда. — Может быть, теперь вы поделитесь с нами, что видели и что предпринимали?

— Почему бы нет? — охотно согласился Лестрейд и поуютнее устроился в кресле. — Признаюсь честно, я считал, что именно Стэнджерсон был заинтересован в смерти Дреббера. Но последний поворот событий показал, что я ошибался. Я так увлекся своей версией, что полностью сконцентрировал силы на том, чтобы выяснить, что сталось с секретарем. Вечером третьего числа, примерно в полдевятого, их видели вместе на вокзале Юстон. В два часа ночи Дреббера обнаружили мертвым на Брикстон-роуд. Мне не давал покоя вопрос: чем занимался Стэнджерсон с восьми тридцати до времени совершения убийства и что делал после. Я по телеграфу отправил в Ливерпуль его приметы и предупредил, чтобы там обращали особое внимание на американские корабли. Потом я стал прочесывать все гостиницы и меблированные комнаты в районе Юстона. Видите ли, я решил, что если Дреббер со своим спутником расстались, то последний, скорее всего, не стал бы далеко ехать, а подыскал бы себе комнату на ночь где-нибудь возле вокзала, чтобы утром ближе было возвращаться.

— Они могли заранее договориться о месте встречи, — заметил Холмс.

— Оказалось, что так и было. Я весь вчерашний вечер ходил по гостиницам, но все попусту. Сегодня я продолжил поиски с самого раннего утра и где-то около восьми зашел в «Холидей», это на Литтл-Джордж-стрит. Когда я спросил, не проживает ли здесь мистер Стэнджерсон, мне тут же ответили, что да, проживает.

«Вы, должно быть, тот джентльмен, которого он ожидает? — спросили меня. — Он дожидается вас уже два дня». — «Где он?» — спросил я. — «У себя в номере, наверху, наверное, еще спит. Он просил разбудить его в девять». — «Я не стану ждать девяти, поднимусь прямо сейчас», — сказал я.

Мне казалось, что мое внезапное появление застанет Стэнджерсона врасплох и он от неожиданности о чем-нибудь проболтается. Тамошний чистильщик обуви вызвался проводить меня до номера на втором этаже в конце узкого коридора. Чистильщик довел меня до самой двери и пошел обратно, но тут я увидел нечто такое, от чего мне, ищейке с двадцатилетним стажем, сделалось дурно. Из-под двери вытекал ручеек крови, который струился по проходу и заканчивался небольшой лужей у плинтуса с другой стороны коридора. Я даже вскрикнул. На крик прибежал чистильщик. Увидев кровь, он сам чуть не лишился чувств. Дверь была заперта изнутри, но мы вместе навалились плечами и вышибли ее. Окно в комнате было раскрыто, под ним, скрючившись, лежал человек в ночной рубашке. Он был мертв, причем умер он довольно давно, потому что его конечности уже успели окоченеть. Когда мы перевернули его, чистильщик сразу узнал в нем того джентльмена, который, снимая у них номер, назвался Джозефом Стэнджерсоном. Причиной смерти послужил проникающий удар острым предметом в левый бок. Похоже, было задето сердце. А теперь самое странное. Что, по-вашему, мы увидели над телом?

Еще до того, как прозвучал ответ Шерлока Холмса, я почувствовал, как у меня от ужаса все похолодело внутри.

— Слово «RACHE», написанное кровью.

— Верно, — преисполненным благоговейного страха голосом тихо сказал Лестрейд, и все мы на какое-то время замолчали.

Действия неизвестного убийцы выглядели последовательными, но необъяснимыми, и оттого казались еще более ужасными. Когда я думал об этом преступлении, мне становилось не по себе, хотя могу сказать, что даже на поле боя я никогда не терял присутствия духа.

— Убийцу видели, — продолжил Лестрейд. — Мальчик, разносящий молоко, направляясь в молочную, проходил мимо переулка, который заканчивается тупиком за зданием гостиницы. Он заметил, что лестница, которая обычно лежала там на земле, была приставлена к стене и вела к одному из окон на втором этаже. Пройдя немного дальше, мальчик обернулся и увидел, как по ней спускается человек. Он спускался так открыто и спокойно, что мальчишка решил, будто это кто-то из служащих гостиницы, плотник или столяр. Он не стал его рассматривать, удивился только, что тот работает в такую рань. Мальчику показалось, что этот мужчина был высоким, с красным лицом, и на нем было длинное коричневое пальто. Должно быть, после убийства незнакомец еще какое-то время пробыл в комнате. Мы обнаружили следы крови в раковине, где он мыл руки, и на постельном белье, о которое он вытер нож.

Услышав описание убийцы, в точности совпадающее с предположением Холмса, я взглянул на своего друга. Но на лице его не отразилось ни восторга, ни удовлетворения.

— Вы не обнаружили в номере ничего такого, что могло бы помочь установить личность преступника? — спросил он.

— Ничего. В кармане у Стэнджерсона был бумажник Дреббера, но, похоже, у них это было принято, потому что финансами всегда занимался секретарь. Там было восемьдесят с лишним фунтов, но ничего не пропало. Не знаю, каковы мотивы этих убийств, но это явно не ограбление. Никаких бумаг или документов в карманах у жертвы не было, только телеграмма, отправленная из Кливленда около месяца назад: «Дж. Х. в Европе». Имя отправителя указано не было.

— Больше ничего? — уточнил Холмс.

— Ничего существенного. На кровати — книга, которую убитый читал на ночь перед сном, в кресле — его трубка. Что еще? — напряг память Лестрейд. — На столе стоял стакан воды, на подоконнике лежала маленькая жестяная коробочка, в ней — две какие-то таблетки.

Шерлок Холмс возбужденно вскочил с кресла.

— Последнее звено! — ликующе вскричал он. — Дело раскрыто.

Оба сыщика изумленно уставились на него. Уверенным голосом мой товарищ пояснил:

— Теперь я держу в руках все нити, из которых состоял этот клубок. Конечно, кое-что еще предстоит уточнить, но все основные факты, с того момента, когда Дреббер и Стэнджерсон расстались на вокзале, до обнаружения тела последнего я представляю себе так же четко, как если бы видел все собственными глазами. И я вам это докажу. Скажите, вы не могли бы как-нибудь принести мне те таблетки?

— А они и сейчас при мне. — Лестрейд достал из кармана маленькую белую коробочку. — Я взял их, бумажник и телеграмму, чтобы отнести в полицейский участок. Вообще-то таблетки я захватил случайно, не придавая им значения.

— Дайте, — протянул руку Холмс. — Скажите, доктор, — он повернулся ко мне, — это похоже на обычные таблетки?

Действительно, на обычные пилюли, которые врачи прописывают своим пациентами, они похожи не были. Это были матово-серые кружочки, которые почти просвечивались на свету.

— Учитывая их легкость и прозрачность, можно сделать вывод, что они растворимы в воде, — высказал я свое мнение.

— Именно! — воскликнул Холмс. — А теперь не могли бы вы принести того несчастного больного терьера, которого наша хозяйка хотела вчера усыпить из жалости.

Я спустился на первый этаж, взял собаку на руки и принес в нашу гостиную. По сдавленному дыханию и мутным глазам было видно, что конец пса уже близок. Седая шерсть свидетельствовала о том, что он давно отжил свой собачий век. Я положил его на подушке на ковер.

— Сейчас я разделю одну из этих таблеток пополам, — сказал Холмс и, вооружившись перочинным ножом, воплотил слова в дело. — Одну из половинок мы положим обратно в коробочку для будущего исследования, а вторую поместим в бокал. Теперь нальем в него чайную ложку воды. Как видите, наш друг, доктор Ватсон, совершенно прав. Таблетка тут же начала растворяться.

— Это, конечно, весьма занимательный опыт, — тоном человека, который подозревает, что его выставляют на посмешище, сказал Лестрейд, — но я не понимаю, какое отношение это имеет к смерти мистера Джозефа Стэнджерсона.

— Терпение, мой друг, терпение! Скоро вы убедитесь, что отношение самое непосредственное. Теперь я добавлю в бокал немного молока, чтобы микстура выглядела аппетитнее, и дадим ее собаке. Как видите, пес спокойно проглотил ее.

Холмс перелил содержимое бокала в блюдце и поставил его перед терьером, который тут же слизал белую жидкость. Шерлок Холмс действовал так уверенно, что все мы молча воззрились на животное в ожидании какого-нибудь неожиданного эффекта. Но ничего не происходило. Пес продолжал лежать на своей подушке и все так же тяжело дышал. Содержимое блюдца не изменило состояние терьера ни в лучшую, ни в худшую сторону.

Холмс вынул из кармана часы. Минута шла за минутой, но ничего не происходило. Выражение энтузиазма на лице моего друга сменилось сначала некоторым удивлением, потом досадой и раздражением. Он покусывал губы, барабанил пальцами по столу, в общем, вел себя как человек, снедаемый крайним нетерпением. Он так разволновался, что мне даже стало его жалко, но оба детектива иронически улыбались и явно не были огорчены неудавшимся опытом Холмса.

— Не может быть такого совпадения! — не выдержав, вскочил он и принялся нервно расхаживать по комнате. — Это просто невозможно! Я подозревал, что Дреббер был отравлен при помощи таблеток, и вот они обнаруживаются после смерти Стэнджерсона! Но оказывается, что они совершенно безвредны. Что это значит? Не может быть, чтобы все мои выводы оказались ошибочными. Это исключено! Но этой бедной собаке хуже-то не становится. А, я понял! Я понял!

Обрадованно вскрикнув, Холмс бросился к столу, на котором стояла коробочка, разрезал пополам вторую таблетку, растворил одну половинку в воде, снова добавил молока и поставил блюдце с этой смесью под нос собаке. Бедное создание едва успело опустить язык в жидкость, как по его телу прошла судорога, и оно рухнуло замертво, словно пораженное молнией.

Шерлок Холмс шумно выдохнул и вытер со лба пот.

— Надо быть увереннее в себе, — сказал он. — Мне стоило бы знать, что если факт идет вразрез с целой цепочкой логических выводов, то наверняка он имеет другое толкование. Одна из таблеток в этой коробочке содержала в себе смертельный яд, а вторая была совершенно безвредна. Мне следовало бы об этом догадаться еще до того, как они были найдены.

Последнее замечание меня просто поразило. Если бы я уже не привык доверять каждому слову своего друга, я бы посчитал, что у него не все в порядке с головой. Однако перед нами лежал мертвый пес, и это доказывало, что догадки Холмса совершенно верны. Я вдруг почувствовал, что туман, которым было окутано это дело у меня в голове, начинает потихоньку рассеиваться и где-то в глубине сознания забрезжил робкий огонек истины.

— Вам это кажется странным, — продолжал Холмс, — потому что в самом начале расследования вы не поняли важность того единственно верного ключа к разгадке всей тайны, который был у вас перед носом. Мне же это удалось, и все, что происходило после, служило лишь подтверждением моей догадки, более того, было ее логическим продолжением. Поэтому то, что запутывало дело и ставило вас в тупик, для меня служило лишним доказательством правильности моих выводов и построений. В нашем деле нельзя ставить знак равенства между необычностью и загадочностью. Самое заурядное преступление порой оказывается очень сложным, и именно потому, что в нем нет никаких особенностей, ничего такого, за что можно было бы зацепиться и начать строить выводы. Это дело было бы несоизмеримо сложнее раскрыть, если бы тело жертвы было найдено не в доме, а где-нибудь на улице и без всех этих броских, outré[41] необычностей, которые придали ему характер таинственности. На самом деле эти странности не усложнили дело, а наоборот намного упростили.

Мистер Грегсон, который, слушая эту пространную тираду, нетерпеливо ерзал на месте, наконец не выдержал.

— Послушайте, мистер Холмс, — воскликнул он, — мы все знаем, что вы человек незаурядного ума, а ваши методы достаточно эффективны! Но сейчас нам нужны не ваши рассказы и поучения. Речь идет о задержании преступника. Я-то не тратил времени на болтовню, а делал дело, хоть и, как оказалось, ошибался, потому что молодой Шарпантье не мог быть причастным ко второму убийству. Лестрейд подозревал секретаря, Стэнджерсона, но вышло, что и он шел по ложному следу. Вы же изъясняетесь какими-то непонятными намеками, хотя явно знаете больше, чем мы. Настало время спросить прямо: что вам известно об этом деле? Вы можете назвать имя убийцы?

— Я согласен с Грегсоном, сэр, — вставил Лестрейд. — Мы попытались решить эту задачу, но у нас не вышло. За время, пока я нахожусь в этой комнате, вы уже несколько раз повторили, что теперь вам все понятно. Пора бы уже вам и с нами поделиться.

— Чем позже будет задержан убийца, — заметил и я, — тем больше у него шансов совершить новое злодеяние.

Подвергнувшись такому дружному давлению, Холмс явно заколебался. Он продолжал расхаживать по комнате, свесив голову на грудь и насупив брови, что свидетельствовало о напряженной работе мысли.

— Убийств больше не будет, — неожиданно остановился он и окинул нас взглядом. — В этом можно не сомневаться. Вы спросили, могу ли я назвать имя убийцы. Да, могу. Однако мало просто знать имя, гораздо труднее будет поймать этого человека. Но я надеюсь, что очень скоро мне удастся это сделать. У меня есть определенный план. В этом деле нужно быть предельно осторожным, поскольку наш противник — человек проницательный, ему нечего терять, и вдобавок у него есть сообщник, такой же умный, как и он сам. Шанс изловить убийцу существует до тех пор, пока он не догадывается, что кто-то сумел докопаться до истины. Если у него возникнут малейшие подозрения, он тут же изменит имя и растворится среди четырех миллионов жителей нашего огромного города. Не хочу вас обидеть, но я считаю, что преступник и его сообщник не по зубам полицейским служащим, именно поэтому я и не обращался к вам за помощью. Разумеется, если мне не удастся воплотить в жизнь свой план, я готов понести ответственность в полной мере. Пока что могу обещать, что, как только у меня появится возможность обратиться к вам, не боясь, что это навредит моему плану, я это сделаю.

Ни обещание Холмса, ни нелестные намеки в адрес уголовной полиции особой радости у Грегсона и Лестрейда не вызвали. Первый покраснел до корней своих пшеничных волос, а маленькие глазки второго заблестели от любопытства и возмущения. Но никто из них не успел ничего сказать в ответ, потому что в этот миг раздался стук в дверь и нашему взору явил свою скромную и нелицеприятную персону предводитель оравы уличных беспризорников, юный Виггинс.

— Сэр, — сказал он, убирая со лба прядь грязных волос, — внизу вас ждет кеб.

— Молодец, — похвалил его Холмс. — Почему в Скотленд-Ярде не пользуются этой новой моделью? — обратился он к сыщикам, доставая из выдвижного ящика стола стальные наручники. — Пружина в этой конструкции работает изумительно, они защелкиваются моментально.

— И на старую модель пока никто не жаловался, — произнес Лестрейд. — Дайте нам только добраться до преступника.

— Что ж, замечательно, — улыбнулся Холмс. — Я думаю, кебмен поможет мне с чемоданами. Виггинс, попросите его подняться.

Я удивился. Мой компаньон говорил так, словно собирался куда-то ехать, хотя до этого ни словом не обмолвился ни о какой поездке. В углу стояла небольшая дорожная сумка. Холмс вытащил ее на середину комнаты и, опустившись на колени, стал возиться с застежками. Как раз в эту минуту в гостиную вошел кебмен.

— Кебмен, не могли бы вы помочь мне с этим замком? — сказал Холмс, не поднимая головы.

Парень скорчил недовольную мину, но все же подошел и протянул к сумке руки. В ту же секунду раздался резкий щелчок, звякнул металл, и Холмс вскочил на ноги.

— Господа! — сверкая глазами, вскричал он. — Позвольте представить вам мистера Джефферсона Хоупа, это он убил Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона.

На все это ушло не больше секунды… Я даже не успел понять, что происходит. Но до сих пор я прекрасно помню выражение триумфа на лице Шерлока Холмса, его громкое восклицание, а также дикие, широко раскрытые от удивления глаза кебмена, который уставился на наручники, которые словно по волшебству оказались у него на запястьях. На какое-то время мы все словно превратились в статуи. Но тут плененный кебмен, взревев, вырвался из рук Холмса и бросился к окну. Он успел вышибить плечом стекло и раму, но Грегсон, Лестрейд и Холмс разом накинулись на обезумевшего человека и вцепились в него, как охотничьи собаки в оленя. Кебмена оттащили от окна, и началась ужасная свалка. Он боролся так отчаянно, что несколько раз ему удавалось сбросить с себя нас четверых. Казалось, что силы ему придает какой-то припадок неистовства. Разбитое стекло изрезало ему руки и лицо, но большая потеря крови нисколько не уменьшила его сопротивления. Только когда Лестрейду удалось схватить кебмена за шею и слегка придушить, он понял, что силы неравны. Но даже после этого мы не чувствовали себя в безопасности до тех пор, пока не связали его по рукам и ногам. Только после этого мы смогли перевести дыхание и утереть пот.

— Внизу стоит его кеб, — сказал Шерлок Холмс. — На нем и отвезем этого молодца в Скотленд-Ярд. А пока, джентльмены, — улыбнулся он, — хочу объявить, что с нашей маленькой тайной покончено. Теперь можете спрашивать. Я готов ответить на любые ваши вопросы.

1 Вторая англо-афганская война проходила в 1878—1880 годах и окончилась установлением Великобританией полного контроля над афганской внешней политикой. Первая англо-афганская война (1838—1840) принесла Великобритании поражение; третья (1919) — завершилась победой Афганистана и признанием со стороны британского правительства его независимости.

2 Кандагар — город на юге Афганистана, центр одноименной провинции.

3 Битва при Майванде — 27 июля 1880 года у местечка Майванд в восьмидесяти километрах от Кандагара афганцы под предводительством Аюб-хана разгромили двухсполовинойтысячную бригаду генерала Джорджа Берроуза.

4 Джезайл — афганский капсюльный или кремневый мушкет.

5 Гáзи (от араб. «газа» — воевать) — участник газавата, т. е. «священной войны» мусульман против «неверных».

6 Пешавáр — город в Пакистане, недалеко от границы с Афганистаном.

7 Портсмут — город и порт на юге Великобритании, у пролива Ла-Манш. А. Конан Дойл прожил в Портсмуте — точнее, в его пригороде Саутси — восемь лет (1882—1890), держа там частную врачебную практику.

8 Алкалоиды (от ср.-век. лат. alkali — щелочь — и греч. éidos — вид) — азотсодержащие химические соединения в основном растительного происхождения. Оказывают физиологическое действие на организм животных и человека, преимущественно на нервную систему, благодаря чему применяются в медицине. Алкалоидами являются кофеин, морфин, эфедрин и др.

9 Гваяковая смола (росный ладан) получают из древесины ядра гваякового дерева (гваякума), растущего в тропических лесах Латинской Америки. Использовалась как реактив на гемоглобин.

10 Один из типичных ляпсусов А. Конан Дойла. Больше Джон Ватсон об этом щенке никогда не вспомнит и в доме миссис Хадсон поселится без него.

11 Афоризм английского поэта Александра Попа (1688—1744). (Примеч. пер.)

12 При жизни А. Конан Дойла Бейкер-стрит насчитывала восемьдесят четыре дома. Дом 221 на ней появился в 1930 году, когда в нее влились сначала Йорк-стрит, потом Аппер-Бейкер-стрит.

13 То есть Шерлок Холмс был довольно высоким человеком: больше 1 метра 83 сантиметров (в 1 футе 0,3048 метра).

14 Томас Карлейль (1795—1881) — британский публицист, историк и философ, автор книг «История французской революции» (в 3-х томах, 1837), «Современные памфлеты» (1850) и др. В работе «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1840) сформулировал концепцию «культа героев», согласно которой историю творят великие личности (например, Наполеон), а не массы.

15 «Песни без слов» (1829—1845) — фортепианный цикл немецкого композитора Феликса Мендельсона-Бартольди (1809—1847).

16 Status quo — латинское выражение, в переводе — «существующее положение». В данном случае: как есть; нетронутым.

17 Кремона — итальянский город, в котором было развито производство смычковых музыкальных инструментов. Наибольшего мастерства в их изготовлении достигла знаменитая семья Амати. Родоначальник — Андреа Амати (ок. 1520 — ок. 1580) был создателем скрипки классического типа. Особенно высоко ценятся инструменты, сделанные его внуком — Николо Амати (1596—1684) — и учеником последнего Антонио Страдивари (1644—1737), сыновья которого — в свою очередь — тоже стали известными мастерами.

18 Констебль — низший полицейский чин в Великобритании (примерный аналог российского городового).

19 Утрехт — город в Нидерландах, административный центр одноименной провинции.

20 До введения в Великобритании десятичной монетной системы (1971) в одном фунте стерлингов было 240 пенсов; ныне — 100 пенсов.

21 По-английски имя Рейчел пишется Rachel. (Примеч. пер.)

22 Трихинопольские сигары — крепкие дешевые (в отличие от гаванских — по которым можно узнать человека обеспеченного и со вкусом) индийские сигары. Трихинополь (Тричинополи) — искаженное от Тируччираппалли — город на юге Индии, где возделывался табак одноименного сорта. С 1801 года в британском владении.

23 Дедукция (от лат. deductio — выведение) — рассуждение по законам логики, когда мысль движется от общего к частному и каждое ее последующее звено является выводом из предыдущего.

24 Оркестр Халле — один из ведущих симфонических оркестров Великобритании. Основан в 1857 году в Манчестере немецким пианистом и дирижером Чарльзом Халле (1819—1895). Вилма Неруда-Норман (1839—1911) — чешская скрипачка. В 1888 году вышла замуж за Чарльза Халле.

25 Соверен и полсоверена — английские золотые монеты в один фунт и полфунта стерлингов соответственно.

26 Коломбина — пришедший из фольклора традиционный персонаж итальянской комедии дель арте; позже — во французской традиции — возлюбленная Арлекина.

27 «Международное право» (лат.). (Примеч. пер.)

28 Льеж — город в Бельгии.

29 Имеется в виду английский король Карл I Стюарт, казненный в 1649 году. (Примеч. пер.)

30 «Из книг Уильяма Вайта» (лат.). (Примеч. пер.)

31 Хаундсдитч — административный район Лондона.

32 «Сцены из жизни богемы» (фр.). (Примеч. пер.)

33 Анри Мюрже (1822—1861) — французский писатель. Упомянутый роман вышел в 1851 году.

34 Тайный средневековый германский суд.

35 Aqua Tofana (лат. «вода Теофании») — яд, названный по имени применявшей его отравительницы Теофании ди Адамо, казненной в Палермо в 1633 году.

36 Карбонарии (итал. carbonari — угольщики) — члены тайного общества, возникшего в начале XIX века в Италии и затем распространившегося во Францию, Швейцарию и на Балканы. Изначально карбонарии боролись за национальное освобождение Италии от австрийского господства, потом возглавляли революции в Сицилии, Пьемонте и др. Для структуры общества карбонариев, как и для масонов, характерны сложная иерархия, обрядовость и специфическая символика.

37 Мария Мадлен де Бренвилье из корыстных побуждений отравила своего отца и двух братьев и была казнена в Париже в 1676 году.

38 Принципы теории английского священника и экономиста Томаса Роберта Мальтуса (1766—1834) изложены им в труде «Опыт закона о народонаселении» (1798). Согласно сформулированному Т. Р. Мальтусом надысторическому закону, рост народонаселения происходит в геометрической, а рост средств существования — лишь в арифметической прогрессии, что неминуемо ведет к безработице и обнищанию низших классов общества. Естественное регулирование численности народонаселения, по Мальтусу, происходит посредством войн, голода, эпидемий и т. п.

39 «Глупец глупцу всегда внушает восхищение» (фр.). Из трактата Буало «Поэтическое искусство». (Примеч. пер.)

40 Гаврош — один из героев романа «Отверженные» (1862) французского писателя Виктора Мари Гюго (1802—1885) — живущий на улице, бесстрашный и энергичный подросток, участник республиканского восстания в Париже в 1832 году. Здесь: беспризорники, сорвиголовы.

41 Странных, сенсационных (фр.). (Примеч. пер.)

Часть II. Страна святых

Глава I. Великая соляная пустыня

В самом сердце огромного Северо-Американского континента раскинулась безводная неприветливая пустыня, которая много лет служила преградой на пути продвижения цивилизации. Все пространство от Сьерра-Невады до Небраски и от Йеллоустоун-ривер на севере до Колорадо на юге[42] занимает унылая и безмолвная территория. Но даже в этом безрадостном месте природа нашла способ проявить фантазию, разбросав по мрачной равнине высокие горы и накрыв их верхушки шапками снега. По извилистым каньонам здесь протекают бурные реки, есть и бескрайние поля, которые зимой белы от снега, а летом окрашиваются в серый цвет от соляной пыли. Однако все это выглядит одинаково неприветливо и тоскливо.

На этой бесплодной земле не живут люди. Племена поуни или черноногих[43] иногда пересекают ее в поисках новых мест для охоты, но даже самые отчаянные смельчаки стремятся как можно скорее выбраться отсюда, чтобы снова оказаться среди прерий. Где-то в низких кустах прошмыгнет койот, по небу медленно пролетит величавый гриф, да по темному ущелью протопает гризли в надежде отыскать хоть что-нибудь съестное среди голых скал, — вот и все обитатели здешних мест.

Во всем мире не сыскать такого унылого вида, который открывается с северного склона Сьерра-Бланка. Кругом, насколько хватает глаз, простирается огромная, плоская как стол равнина в щербинах соляных пятен и редких зарослей чапарали[44]. Горизонт топорщится длинной грядой неровных горных вершин, белых от снега. Но на всем этом огромном пространстве не увидишь ничего живого; здесь нет ничего, что наводило бы на мысль о жизни. В стальном небе не пролетит птица, ничто не шелохнется на пустой серой земле. Но самое главное, здесь царит тишина. Как ни прислушивайся, пустыня не отзовется ни звуком, ни тенью звука. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина.

Выше говорилось, что ничто в этой местности не наводит на мысль о жизни. Это не совсем так. Если присмотреться, со Сьерра-Бланка можно разглядеть извилистую дорогу, которая уходит в глубь пустыни и теряется где-то вдали. Дорога эта проложена колесами фургонов и ногами многих искателей приключений. Вдоль дороги виднеются белые точки, которые сверкают на ярком солнце, выделяясь на фоне выходящих из-под земли слоев серой солевой пыли. Подойдите, рассмотрите их хорошенько! Это кости. Некоторые огромные и прочные, другие небольшие и хрупкие. Первые — бычьи, вторые — человеческие. На полторы тысячи миль растянулся этот страшный караван из останков тех, кто не выдержал испытания дорогой.

Четвертого мая одна тысяча восемьсот сорок первого года на эту картину взирал одинокий странник. Выглядел он так, словно был порождением самой пустыни. Глядя на него, трудно было определить его возраст. Ему могло быть лет сорок, а могло быть и за шестьдесят. Изможденное лицо туго обтягивала коричневая и сухая как пергамент кожа, из-за чего отчетливо проступали все кости. Длинные и спутанные темные волосы и борода были в белых пятнах. Глаза запали и горели неестественным блеском, а рука, которой странник сжимал ружье, мало чем отличалась от руки скелета. Он стоял, опершись на оружие, но даже в таком состоянии высокий рост и широкая грудь указывали на то, что это человек сильный и выносливый. Худое лицо, одежда, мешковато болтающаяся на иссохшем теле… Понятно, почему он выглядел как дряхлый старик. Этот человек умирал… умирал от голода и жажды.

Больших трудов ему стоило спуститься вниз по склону ущелья и подняться на это небольшое плато в надежде увидеть хоть какой-нибудь источник воды. Но взору открылась лишь безбрежная соляная пустыня, окаймленная цепочкой неровных скал, на которой не было видно ни травы, ни деревьев, которые указали бы на наличие в этих краях влаги. Пустыня не оставила надежды на спасение. Странник обвел помутившимся взглядом широкий горизонт с востока на запад, посмотрел на север и понял, что его скитаниям пришел конец и что здесь, на этом голом утесе, он и умрет.

— Что ж, какая разница где? Здесь или на пуховом матрасе через двадцать лет… — пробормотал он и сел в тени огромного валуна.

Прежде чем опуститься на землю, странник отшвырнул бесполезное ружье и снял с левого плеча большой узел, скрученный из серого платка. Похоже, поклажа была слишком тяжела для обессилевших рук, потому что мужчина отпустил ее, не донеся до земли, и узел довольно грузно шлепнулся на камни. Тут же из свертка раздался негромкий крик и показалось маленькое испуганное личико с необыкновенно яркими карими глазками и два крошечных, усеянных родинками сжатых кулачка.

— Больно же! — укоризненно произнес тонкий детский голосок.

— Я не хотел, — виновато проговорил мужчина, развязывая платок и помогая выбраться из него девочке лет пяти. В ее наряде (красивое розовое платьице с маленьким льняным фартучком и прелестные туфельки) чувствовалась заботливая рука матери. Девчушка была бледна и очень устала, но пухленькие ручки и ножки указывали на то, что она страдала меньше своего спутника.

— Ну что, все еще болит? — озабоченно спросил мужчина, видя, как она потирает затылок через густые золотистые локоны.

— Поцелуй, и все пройдет, — серьезно сказала девочка и повернулась к нему ушибленным местом. — Так мама делала. А где мама?

— Мамы нет, но я думаю, ты уже скоро с ней встретишься.

— А почему она со мной не попрощалась? — спросила девчушка. — Она всегда говорила мне до свидания, даже когда уходила к тете на чай. А теперь ее нет уже три дня. Тут так сухо. У нас не осталось ни воды, ни покушать?

— Нет, солнышко, у нас ничего не осталось. Нужно немного потерпеть, и все будет хорошо. Положи-ка голову мне на плечо, вот так, тебе будет намного удобнее. Не так-то легко говорить, когда у тебя губы словно два куска сухой кожи. Сдается мне, лучше рассказать тебе все как есть. Что это у тебя там?

— Какие красивые штучки! Ух ты! — возбужденно воскликнула девочка, подняв два куска слюды, и принялась их рассматривать. — Когда придем домой, я подарю их братику Бобу.

— Скоро ты увидишь вещи куда красивее, — пообещал мужчина. — Надо чуток подождать. Но я хотел рассказать тебе про… Помнишь, как мы уходили с реки?

— Конечно.

— Понимаешь, мы думали, что скоро выйдем к другой реке. Но где-то просчитались. То ли с компасом напутали, то ли с картой, в общем, к реке мы не вышли. Вода закончилась. Осталось совсем чуть-чуть, тебе хватит разок напиться, но мне…

— Нечем будет умыться, да? — вздохнула девочка, глядя на его грязное лицо.

— Да, и жажду утолить тоже. И потом я, как мистер Бендер (он первый не выдержал), и индеец Пит, а за ним миссис Макгрегор и Джонни Хоунс, а потом и твоя мать…

— Так мама тоже умерла! — закричала девочка, уткнулась лицом в фартучек и горько заплакала.

— Да, они все погибли, остались только ты и я. Потом я подумал, что, может быть, в этих краях есть вода, взвалил тебя на плечо, и мы пошли дальше вдвоем. Только, сдается мне, ошибся я. Теперь нам надеяться не на что!

— Что, мы тоже умрем? — Девочка подняла на спутника заплаканное личико и шмыгнула носом.

— Вроде того.

— Что же ты раньше не сказал-то? — радостно рассмеялась она. — Вот я испугалась! Конечно, раз мы скоро умрем, значит, я скоро и маму увижу.

— Конечно, милая моя.

— И ты тоже. Я расскажу ей, какой ты ужасно хороший. Я знаю, она встретит нас у ворот рая с большим кувшином воды и целой корзинкой гречишных пирожков, горячих, поджаренных с обеих сторон, как мы с Бобом любили. А скоро уже?

— Не знаю… Должно быть, скоро. — Мужчина не сводил глаз с горизонта на севере. У самого основания небесного свода показались три точки, которые, приближаясь, стремительно увеличивались в размерах. Очень скоро они приняли форму трех больших коричневых птиц. Подлетев, птицы стали кружить над головами странников и наконец уселись на скалы, высившиеся вокруг. Это были грифы, американские стервятники, вестники смерти.

— Смотри, индюки! — весело закричала девчушка, показала пальцем на зловещие фигуры и захлопала в ладоши, чтобы они взлетели. — Скажи, а это Бог создал эту землю?

— Ну конечно, кто же еще, — удивился неожиданному вопросу ее спутник.

— Нет, он создал землю в Иллинойсе, он создал Миссури, — продолжила девочка, — а здесь землю делал, наверное, кто-то другой. Потому что здесь не так хорошо получилось. Забыли налить воду и посадить деревья.

— Ты не хочешь помолиться? — неуверенным голосом спросил мужчина.

— Но ведь еще не вечер, — сказала девочка.

— Это не важно. Не важно, когда молиться, Он все равно услышит. Давай ту, которую ты читала каждый вечер в своем фургоне, когда мы ехали по прерии.

— А почему ты сам не помолишься? — удивленно спросила малышка.

— Не помню я молитв, — ответил он. — Последний раз я молился, когда был ростом в половину этого ружья. Но, должно быть, это никогда не поздно. Ты произноси молитву вслух, а я буду повторять за тобой.

— Тогда нам нужно встать на колени, — сказала девочка и начала расстилать на камнях платок. — Ты должен вот так сложить руки. Чтобы лучше читалось.

Если бы кто-нибудь кроме грифов наблюдал за ними в эту минуту, он бы подивился такой картине. На узком сером платке, тесно прижавшись друг к другу, сидели два странника, ребенок и бывалый, закаленный дорóгой путешественник. И кукольное детское личико, и изможденное костлявое лицо мужчины были запрокинуты вверх, к безоблачной голубой выси, в искренней мольбе, обращенной к тому великому и всемогущему существу, которое взирает с небес и видит все и всех. Голоса, один тонкий и звонкий, второй густой и хриплый, взывали к милосердию и просили о прощении. Закончив молиться, мужчина и девочка опять уселись в тени валуна. Скоро девочка заснула, склонив голову на широкую грудь своего защитника. Какое-то время он сидел неподвижно, охраняя ее сон, но потом природа взяла свое. Три дня и три ночи он не позволял себе ни отдыха, ни сна. Усталые глаза начали закрываться, голова стала медленно опускаться все ниже и ниже, пока, наконец, наполовину седая борода не смешалась с золотистыми локонами его маленькой спутницы и мужчина не погрузился в глубокий сон без сновидений.

Если бы странник продержался без сна еще каких-нибудь полчаса, его глазам предстала бы удивительная картина. Далеко, у самого горизонта соляной пустыни, показалось облачко пыли, поначалу едва заметное, но постепенно становившееся все выше и шире, пока не превратилось в настоящую густую тучу, и тогда стало понятно, что его причиной может быть лишь одно — передвижение огромного скопления живых существ. В местах более плодородных наблюдатель пришел бы к выводу, что это движется одно из стад бизонов, которые пасутся в прериях. Но в этой безводной местности это было решительно невозможно. В вихре пыли, приближающемся к одинокой скале, на которой предавались отдыху двое измученных странников, сквозь дымку начали проступать силуэты вооруженных всадников и крытые парусиной закругленные крыши фургонов. Загадочное явление оказалось большим караваном, держащим путь на Запад. Но каким удивительным был этот караван! Когда его авангард достиг скалы, хвост каравана все еще был неразличим и терялся за горизонтом. Казалось, что всю бескрайнюю пустыню разделила на две части гигантская река, состоящая из фургонов и телег, мужчин, скачущих верхом, и мужчин, идущих пешком, бесчисленных женщин, несущих на себе тяжеленные свертки со скарбом, и детей, устало бредущих рядом с фургонами и высовывающихся из-под белых навесов. Это не был обыкновенный отряд переселенцев, скорее, какой-то народ в силу неких обстоятельств вынужден был искать себе новые земли для поселения. Такое скопление людей нарушило идеальное безмолвие пустыни гулом, грохотом и шумом голосов, скрипом колес, ржанием лошадей. Но даже этот шум был не в состоянии разбудить двух странников, спящих на скале.

Во главе колонны скакал десяток мужчин с хмурыми решительными лицами. Они были в грубых темных одеждах, у каждого было ружье. Достигнув скалы, они остановились и стали держать совет.

— Братья, к источникам нужно поворачивать направо, — сказал один, гладко выбритый мужчина с грубым разрезом рта и сильной проседью в волосах.

— Направо от Сьерра-Бланка… Значит, нужно добраться до Рио-Гранде[45], — возразил другой.

— Не бойтесь остаться без воды! — воскликнул третий. — Тот, кто смог высечь воду из скал, не оставит свой народ.

— Аминь! Аминь! — ответил на это дружный хор голосов.

Они уже хотели продолжить путь, когда один из самых молодых и зорких мужчин удивленно воскликнул и показал вверх на возвышающийся над ними зубчатый утес. На его вершине на фоне серых камней ярко выделялась розовая точка. Тут же всадники натянули поводья, выхватили пистолеты, сдернули с плеч ружья, и на помощь авангарду галопом прискакали несколько десятков всадников.

— Краснокожие! — зашумел отряд.

— Здесь не может быть много индейцев, — сказал старший из мужчин, судя по всему, главный. — Мы уже покинули землю поуни, другие племена живут только за большими горами.

— Позволь мне сходить и узнать, что это, брат Стэнджерсон, — обратился к нему один из отряда.

— Я тоже пойду! И я! — подхватили другие голоса.

— Оставьте лошадей внизу, мы будем ждать вас здесь, — велел старший. В считаные секунды молодые люди спешились, привязали коней и стали взбираться по крутому склону, на верху которого находился заинтересовавший их предмет. Они передвигались проворно и бесшумно, к тому же уверенно и ловко, как опытные разведчики. Те, кто остался внизу, наблюдали, как они перебирались с камня на камень, пока наконец не достигли вершины. Первым на скалу поднялся тот молодой человек, который и поднял тревогу. Неожиданно те, кто следовал за ним, заметили, как он всплеснул руками, словно увидел нечто поразительное. Когда и они поднялись наверх, картина, открывшаяся их глазам, произвела на них такое же впечатление.

На небольшом плато, которым заканчивался отвесный склон, одиноко стоял огромный валун. Под камнем, прислонившись к нему спиной, сидел человек с длинной бородой и резкими чертами лица, необыкновенно худой. По его расслабленной позе и ровному дыханию было понятно, что он спит. Рядом с ним лежала девочка. Она обвила своими ручками коричневую жилистую шею мужчины, склонив голову ему на грудь. Золотистые волосы малышки рассыпались по его вельветовой куртке. Розовые губки девочки были приоткрыты и обнажали ровный ряд белоснежных зубов. На детском личике играла безмятежная улыбка. Странно было видеть пухлые белые ножки малышки, в чистых белых носочках и изящных туфельках с блестящими застежками, рядом с длинными тощими конечностями ее спутника. На каменном выступе над их головами сидели три грифа, которые выжидательно посматривали на спящих. При виде непрошеных гостей птицы всполошились, разочарованно вскрикнули хриплыми голосами, тяжело поднялись в воздух и полетели прочь.

Крики мерзких птиц разбудили спящих. Проснувшись, они начали удивленно оглядываться по сторонам. Мужчина с трудом поднялся и посмотрел вниз на равнину, которая была совершенно пустой, когда им овладел сон, но теперь кишела людьми и животными. Он какое-то время ошалело взирал на это столпотворение, потом, не веря своим глазам, провел костлявой рукой по лицу.

— Наверное, это бред, — пробормотал он.

Девочка тоже поднялась, подошла к мужчине и взялась за полу его куртки. Она ничего не говорила, только с характерной детской непосредственностью крутила головой из стороны в сторону.

Отряд всадников быстро убедил заблудившихся, что это не галлюцинация. Один из них схватил девочку и усадил себе на плечо, двое других взяли под руки ее измученного спутника и повели к фургонам.

— Меня зовут Джон Ферье, — рассказал мужчина по дороге. — Мы с этой малышкой — единственные, кто выжил. Остальные девятнадцать человек умерли от жажды и голода и остались лежать там, на юге.

— Это ваш ребенок? — спросил кто-то.

— Теперь, должно быть, мой, — взволновался мужчина. — Она будет моей дочерью, потому что я спас ее. Никто не заберет ее у меня. С этого дня она Люси Ферье. Но кто вы такие? — Он окинул взглядом крепких парней с загорелыми лицами. — Похоже, вас тут целая тьма.

— Почти десять тысяч, — веско сказал один из юношей. — Мы — гонимые дети Божьи… избранники ангела Морония.

— Никогда про такого не слышал, — пробормотал странник. — Он, как видно, не очень-то разборчив.

— Не святотатствуйте, — строго сказал другой молодой человек. — Мы верим в священные писания на египетском языке, начертанные на золотых листах, которые были вручены святому Джозефу Смиту[46] в Пальмире. Мы идем из Иллинойса, из города Наву, где основали свой храм. Мы ищем место, свободное от жестокости и безбожия, и когда найдем, обоснуем там новое поселение, даже если это место будет находиться в самом сердце пустыни.

При слове «Наву» что-то, очевидно, шевельнулось в памяти Джона Ферье.

— Понятно, — сказал он. — Вы мормоны[47].

— Мы мормоны! — в один голос воскликнули молодые люди.

— Так куда вы направляетесь?

— Мы не знаем. Господь указует нам путь через пророка. Вам нужно пойти к нему, он решит, что с вами делать.

К этому времени они уже спустились к основанию скалы. Их тут же обступила толпа пилигримов: бледные кроткие женщины, крепкие веселые детишки и мужчины с открытыми, но напряженными лицами. Когда мормоны увидели, что их товарищи ведут с собой маленькую девочку и едва державшегося на ногах изможденного мужчину, со всех сторон раздались крики удивления и сочувствия. Однако молодые люди, которые вели спасенных, не остановились. В сопровождении толпы единоверцев они дошли до фургона, который заметно отличался от остальных огромными размерами и яркой, почти карнавальной раскраской. В фургон были впряжены шесть лошадей, хотя остальные повозки тянули по две, самое большее по четыре лошади. Рядом с кучером сидел человек. С виду ему не могло быть больше тридцати лет, но крупная голова и гордый взгляд выдавали лидера. Он был поглощен чтением книги в коричневом переплете, но, когда к фургону приблизилась толпа, отложил книгу в сторону и внимательно выслушал отчет о происшедшем. После этого мужчина повернулся к спасенным странникам.

— Мы можем взять вас с собой, — торжественным голосом провозгласил он, — только в том случае, если вы примете нашу веру. Мы не потерпим волков в нашем стаде. Лучше уж пусть ваши кости украсят собой эту величественную пустыню, чем выяснится, что вы станете червоточиной, из-за которой сгниет весь плод. Согласны ли вы присоединиться к нам на этих условиях?

— Да я с вами на любых условиях пойду! — вскричал Ферье так горячо, что седовласые старейшины заулыбались. Лишь предводитель сохранил строгое и неприступное выражение лица.

— Уведите его, брат Стэнджерсон, — приказал он. — Накормите, напоите и про ребенка не забудьте. Вам поручается обучить этого человека нашей вере. Мы и так уже потратили много времени. Вперед! Вперед, к Сиону[48]!

— К Сиону, к Сиону! — дружно подхватили мормоны, и этот призыв волной прокатился по бесконечному каравану, передаваемый из уст в уста, пока не растворился вдали. Защелкали кнуты, заскрипели колесами огромные фургоны, и караван тронулся с места. Старейшина, которому препоручили двух спасенных странников, усадил их в свой фургон, где их уже ждала еда.

— Пока оставайтесь здесь, — велел он. — Через пару дней окрепнете, наберетесь сил. Тем временем не забывайте, что отныне и навсегда вы одной веры с нами. Так сказал Бригам Янг[49], это значит, что таково желание Джозефа Смита, а он — глас Божий.

Глава II. Цветок Юты

Здесь вы не найдете рассказа об испытаниях и лишениях, выпавших на долю мормонов на пути к их земному раю. Во всей истории человечества мало сыщется примеров подобного упорства и целеустремленности, которые проявили они, пройдя от берегов Миссисипи до западных отрогов Скалистых Гор. Жестокость людей и диких зверей, голод, жажда, усталость и болезни, все невзгоды, какие только природа подбрасывала им во время великого переселения, были преодолены с истинно англо-саксонским упрямством. Все же столь длительное путешествие и бесчисленные ужасы дороги измотали даже самых стойких из них. Не было ни одного, кто не пал бы на колени и не вознес благодарственную молитву Господу, когда перед странниками предстала огромная девственная долина, именуемая Юта, и с уст предводителя слетели слова, что это и есть земля обетованная, которая отныне будет принадлежать только им.

Янг скоро доказал, что может быть умелым руководителем и пламенным лидером. Были нарисованы карты и составлены планы города, который должен был вскоре вырасти на этом месте. Каждой семье было выделено хозяйство в строгом соответствии с ее потребностями и возможностями. Каждый занимался своим делом: торговец торговал, ремесленник производил товары. Город стремительно рос, словно по волшебству появлялись все новые улицы и площади. Земля засаживалась растениями, орошалась, осушалась, удобрялась, так что уже следующим летом вся долина заколосилась золотой пшеницей. В этом странном поселении ладилось буквально все. Огромный храм, который заложили мормоны в самом центре города, постепенно становился все выше и массивнее. От первого проблеска рассвета и до самого последнего лучика заката не смолкал стук молотков и визг пил вокруг памятника, который переселенцы воздвигли в честь Его, того, кто вывел их на святую землю и помог преодолеть все препятствия.

Двое спасенных странников, Джон Ферье и маленькая девочка, разделившая с ним судьбу и сделавшаяся его дочерью, вместе с мормонами проделали великий путь до конца. Путешествовала маленькая Люси Ферье в фургоне Элдера Стэнджерсона в компании с его тремя женами и сыном, норовистым и упрямым мальчуганом двенадцати лет. Быстро, как и подобает ребенку, оправившись от смерти матери, Люси очень скоро стала любимицей женщин и полностью приспособилась к жизни на колесах. Тем временем окрепнувший Ферье проявил себя умелым проводником и неутомимым охотником. Он так быстро завоевал уважение своих новых товарищей, что в конце пути никто не стал возражать против того, чтобы предоставить ему участок земли такого же размера и такой же плодородный, как и у любого другого поселенца, за исключением самого Янга и четырех главных старост: Стэнджерсона, Кэмбелла, Джонстона и Дреббера.

На выделенной земле Джон Ферье поставил добротный бревенчатый дом, который с годами оброс таким количеством пристроек, что превратился в настоящий просторный особняк. Ферье был человеком практичным и основательным, за любое дело брался энергично и обязательно доводил до конца, к тому же у него были золотые руки. Заложенная от природы выносливость позволяла ему с утра до ночи трудиться на своем участке, поэтому его хозяйство процветало. Через три года он уже жил лучше соседей, через шесть лет стал довольно обеспеченным человеком, а через девять превратился в богача. Прошло еще три года, и уже мало кто мог сравниться с ним по достатку во всем Солт-Лейк-Сити[50]. От великого озера до далекого хребта Уосатч не было имени более известного, чем Джон Ферье.

Его единоверцев тревожило лишь одно. Джон Ферье наотрез отказывался связывать себя отношениями с представительницами прекрасного пола, подобно своим соседям. Никакие доводы и уговоры на него не действовали. Он не считал своим долгом объяснять свое упорство и твердо придерживался принятого решения. Одни объясняли это жадностью и нежеланием делиться нажитым богатством с кем бы то ни было, другие обвиняли Ферье в лицемерном пренебрежении законами новой религии. Были и такие, кто поминал некое любовное приключение и светловолосую девушку, якобы томящуюся в ожидании где-то на атлантическом побережье. Но, как бы то ни было, Ферье продолжал хранить обет безбрачия. Во всем остальном он безоговорочно следовал религиозным нормам молодого поселения и даже снискал себе славу ортодокса и ревнителя.

Люси Ферье росла в бревенчатом доме и во всем помогала своему приемному отцу. Чистый горный воздух и целительный аромат сосновых деревьев заменили девочке мать и няню. Годы шли, и Люси становилась все выше, сильнее, щеки наливались румянцем; ее походка была упругой и грациозной. Многие путники, проходившие по дороге, которая вилась высоко в горах над фермой Ферье, начинали испытывать душевное волнение, глядя на гибкую девичью фигурку посреди пшеничного поля или встречая Люси верхом на одном из отцовских мустангов, с которыми она управлялась с легкостью и изяществом истинной дочери Запада. Постепенно бутон превратился в цветок, и когда отец Люси сделался богатейшим из фермеров, она приобрела славу красивейшей девушки на всем тихоокеанском побережье.

Однако ее отец не был первым, кто заметил превращение ребенка в женщину, что случается довольно часто. Это таинство столь неуловимо и постепенно, что его невозможно отнести к определенной дате. И меньше всего об этом догадывается сама девица, пока оттенок мужского голоса или прикосновение руки не заставит ее сердце учащенно забиться и она с гордостью и страхом не поймет, что в ней просыпается что-то новое, большое. Мало есть людей, которые не смогли бы вспомнить тот день или воскресить в памяти то пустячное событие, которое возвестило о начале их новой жизни. В случае с Люси Ферье это событие мало того что оказалось роковым для нее самой, оно еще и повлияло на судьбу многих людей.

Было теплое июньское утро, и Святые последнего дня[51] были заняты трудами насущными, как пчелы, чей улей они избрали своим символом. Поля и улицы города наполнились обычным деловитым шумом. По пыльным горным дорогам тянулись караваны тяжело груженных мулов. Они шли на Запад, ибо к тому времени Калифорния уже подхватила золотую лихорадку, и дорога, по которой старатели пересекали Американский континент с востока на запад, проходила через Город Избранных. Кроме того, по тем же тропам с дальних пастбищ гнали стада овец и волов, шли уставшие переселенцы. И люди, и лошади были одинаково измотаны бесконечной дорогой. Сквозь эту пеструю толчею с уверенностью опытного наездника мчалась на горячем мустанге Люси Ферье. От быстрой езды ее лицо раскраснелось, длинные каштановые волосы развевались за спиной. Она скакала в город с поручением от отца и по привычке мчалась во весь дух, не задумываясь над тем, что в горах это может быть опасно. В ту минуту мысли девушки занимало лишь отцовское задание. Путники в пыльных сапогах и пропитанных пóтом куртках провожали ее удивленными взглядами. Даже невозмутимые индейцы в кожаных одеждах с явным восхищением рассматривали прекрасную бледнолицую девицу.

Люси почти уже въехала в город, когда дорогу ей преградило огромное стадо быков, которое человек пять-шесть пастухов перегоняли с равнины. Девушка, горевшая желанием как можно скорее выполнить поручение отца, попыталась с ходу преодолеть досадное препятствие и, завидев место, где быки шли не так густо, направила туда лошадь. Увы, не успела Люси углубиться в стадо, как длиннорогие животные с налитыми кровью глазами окружили ее со всех сторон, и прекрасная наездница оказалась в плотном движущемся кольце. Обращаться со скотом было для Люси делом привычным, поэтому она не испугалась, а попыталась пробиться через гурт, направляя лошадь между огромными животными. К несчастью, рога одного из быков то ли случайно, то ли намеренно угодили в бок мустангу, отчего тот бешено взвился на дыбы, яростно заржал и стал прыгать и брыкаться так, что удержаться на нем смог бы только самый искусный наездник. Положение было крайне опасным. Прыгая, взбесившийся мустанг снова и снова напарывался на рога быков, отчего впадал в еще большее неистовство. Девушка изо всех сил старалась удержаться в седле, поскольку падение означало бы страшную смерть под копытами громадных неуправляемых животных. Перед лицом опасности Люси начала терять самообладание, у нее закружилась голова, руки уже не так крепко держали поводья. Облако пыли и пар, поднимающийся над мечущимися животными, не давали ей дышать. Люси чувствовала, что вот-вот выпадет из седла, но тут где-то рядом с ее локтем раздался ободряющий голос, и в тот же миг сильная загорелая рука схватила испуганную лошадь за уздечку, потащила за собой через стадо и вскоре вывела на свободное место.

— Надеюсь, вы не ранены, мисс? — вежливо осведомился голос.

Люси наконец посмотрела на смуглое, энергичное лицо своего спасителя и беззаботно рассмеялась.

— Вообще-то я ужасно струсила, — простодушно призналась она. — Кто бы мог подумать, что Пончо так испугается стада коров!

— Слава Богу, вы удержались в седле! — воскликнул молодой человек, а это был именно молодой человек, высокого роста, в грубой охотничьей куртке, с длинным ружьем за плечом. Он сидел верхом на крепкой лошади чалой масти. — Вы, должно быть, дочь Джона Ферье, — сказал он. — Я видел, как вы выезжали из его дома. Когда увидите отца, спросите, помнит ли он Джефферсона Хоупа из Сент-Луиса. Если он — тот Ферье, о котором я думаю, они были очень дружны с моим отцом.

— Почему бы вам самому не съездить к нему и не спросить? — опустив глаза, предложила Люси.

Молодому человеку эта мысль, похоже, понравилась, его глаза весело заблестели.

— Съезжу! — сказал он. — Только мы два месяца проторчали в горах, так что я сейчас не в лучшей форме для визитов. Придется мистеру Ферье принимать меня таким, какой я есть.

— Я думаю, ему есть за что вас благодарить. И мне тоже, — ответила девушка. — Отец во мне души не чает. Если бы быки растоптали меня, он бы этого не перенес.

— Я тоже, — обронил молодой человек.

— Вы? Не думаю, что для вас это так важно. Вы даже не наш друг.

От этих слов мужественное загорелое лицо молодого охотника сделалось таким кислым, что Люси Ферье громко рассмеялась.

— Да нет, я не то хотела сказать! — воскликнула она. — Ну конечно, теперь вы наш друг. Обязательно приезжайте в гости. Но теперь мне нужно ехать, у меня поручение от отца. До свидания!

— До свидания, — отозвался Хоуп, приподнял широкополое мексиканское сомбреро и склонился над поданной изящной рукой.

Девушка развернула мустанга, хлестнула его плеткой и скрылась из виду на широкой дороге в клубящемся облаке пыли.

Молодой Джефферсон Хоуп тоже двинулся в путь со своими товарищами, только в отличие от них теперь ехал молча, повесив голову. Компания долгое время провела среди гор Невады, где молодые люди искали месторождения серебра, и теперь возвращалась в Солт-Лейк-Сити, чтобы раздобыть средства на разработку нескольких жил, которые им удалось обнаружить. До сего дня Джефферсон, как и все его товарищи, думал только о деле, но происшествие на дороге направило его мысли совершенно в другое русло. Образ прекрасной девушки, чистой и легкой, как горный бриз, врезался в его буйное, горячее как вулкан сердце. Когда Люси скрылась из виду, Джефферсон Хоуп понял, что в его жизни наступил переломный момент и что теперь он уже не сможет думать ни о чем другом. Торговля серебром и все остальные насущные вопросы отошли для него на второй план. Любовь, вспыхнувшая в его сердце, не была внезапным и быстротечным юношеским увлечением, напротив, это была дикая, огненная страсть мужчины, наделенного сильной волей и железным характером. Хоуп привык доводить до конца все, за что брался. Джефферсон дал себе клятву, что и сейчас добьется своего, если только человеческое терпение и упорство — не пустые слова.

Тем же вечером он нанес визит Джону Ферье и после этого стал ездить на его ферму так часто, что сделался там своим. Джон, который практически не выезжал из долины и был постоянно занят работой, последние двенадцать лет был почти лишен возможности следить за событиями, происходящими в мире, и Джефферсон Хоуп с готовностью взялся восполнить этот пробел, причем делал это так, чтобы вызвать интерес не только у Джона Ферье, но и у его дочери. Когда-то Хоуп был старателем в Калифорнии и знал множество историй о том, как зарабатывались и пускались на ветер целые состояния в те счастливые дни всеобщего безумства. Еще ему довелось побывать разведчиком, траппером[52], искателем месторождений серебра, скотоводом на ранчо. Где бы ни затевалось очередное приключение, Джефферсон Хоуп был тут как тут. Вскоре он очень сдружился со старым фермером, который при каждом удобном случае восхищался его достоинствами. В такие минуты Люси отмалчивалась, но яркий блеск глаз и вспыхивающий на щеках румянец указывали на то, что молодое сердце красавицы уже не принадлежит ей самой. Простодушный отец, возможно, всего этого и не замечал, но от глаз того, кто стал причиной волнения, эти симптомы, естественно, не укрылись.

Стоял жаркий летний вечер, когда на дороге, ведущей к ферме, показалось облако пыли. Через какую-то минуту у самых ворот Джефферсон Хоуп резко осадил скакуна и спрыгнул на землю. Люси, дожидавшаяся в дверях, бросилась ему навстречу. Он привязал поводья к забору и пошел по дорожке, ведущей к дому.

— Люси, я уезжаю, — сказал Хоуп, взяв ее за руки, и нежно посмотрел в глаза. — Я не прошу тебя ехать со мной сейчас, но когда я вернусь за тобой, ты согласишься уехать со мной?

— И когда же это случится? — засмеялась она, но щеки ее зарделись.

— Через пару месяцев. Я приеду и попрошу твоей руки, дорогая. Никто не сможет помешать нам быть вместе.

— А отец? — спросила она.

— Он уже согласился, но при условии, что наши рудники заработают в полную мощность. Об этом можешь не беспокоиться.

— Ах, конечно, я согласна. Раз вы с отцом обо всем уже договорились, значит, все будет хорошо, — прошептала Люси, прижимаясь щекой к его горячей груди.

— Слава Богу! — воскликнул Джефферсон охрипшим голосом, наклонился и поцеловал ее. — Значит, решено. Ну, ладно, долгие проводы — лишние слезы. Ребята ждут меня у каньона. До встречи, моя любимая… До встречи. Через два месяца я вернусь и мы снова будем вместе. Жди.

Хоуп отстранился от нее, вскочил на коня и понесся по дороге галопом, не оборачиваясь, словно боялся, что решительный настрой покинет его, если он хоть раз взглянет на ту, которую оставлял. Люси же стояла у ворот и провожала его глазами до тех пор, пока он не скрылся из виду. Потом она пошла домой, чувствуя себя самой счастливой девушкой во всей Юте.

Глава III. Джон Ферье разговаривает с пророком

Три недели прошло с того дня, когда Джефферсон Хоуп с товарищами покинул Солт-Лейк-Сити. Сердце Джона Ферье сжималось от горечи, когда он представлял себе, как молодой человек вернется и заберет у него приемную дочь. Однако ему достаточно было взглянуть на светящееся, счастливое лицо Люси, чтобы в очередной раз убедиться, что он принял верное решение. В глубине души Ферье всегда был уверен, что ни за что на свете не позволит дочери стать женой мормона. Подобные браки он вообще не считал браками, для него это был сплошной позор и унижение. Каковы бы ни были его взгляды на остальные догматы мормонов, в отношении этого Джон Ферье был непоколебим. Однако ему приходилось держать свое мнение при себе, поскольку в те времена на Святой Земле иметь взгляды, идущие вразрез с общепринятыми, было опасно.

Весьма опасно. Настолько опасно, что даже самые праведные мормоны, обсуждая вопросы религии, переходили на сдавленный шепот, ибо, если хоть что-нибудь из их слов могло быть понято неверно, это привело бы к неминуемому и скорому возмездию. Жертвы преследований теперь сами сделались преследователями, причем самого жестокого толка. Ни севильская инквизиция, ни немецкий фемгерихт, ни тайные итальянские общества не сумели создать столь ужасной карательной машины, которая распростерла свои крылья над штатом Юта.

Невидимость и таинственность, которой было окутано все, связанное с этой организацией, делало ее еще более ужасной. Она казалась вездесущей и всесильной, но в то же время оставалась невидимой и неслышимой. Люди, рискнувшие пойти против Церкви, пропадали бесследно, и никто не знал, где их искать и что с ними произошло. Жены ждали дома мужей, дети — отцов, но никто не возвращался, чтобы поведать о таинственном судилище. Одно неосторожное слово или необдуманный поступок, и человек попросту исчезал. И никто не догадывался о природе этой ужасной силы, держащей весь штат в стальном кулаке. Неудивительно, что люди жили в постоянном страхе и даже в открытом поле не решались высказывать вслух мучавшие их сомнения.

Поначалу неуловимая и жестокая десница карала лишь тех упорствующих еретиков, которые, однажды приняв мормонскую веру, впоследствии захотели либо отказаться от нее, либо извратить ее законы. Но вскоре власть ее распространилась и на другие сферы. Мормонам стало не хватать взрослых женщин. Доктрина о многоженстве при нехватке незамужних женщин выглядела довольно нелепо. Вскоре по долине поползли странные слухи: люди перешептывались об убитых иммигрантах и лагерях, обстрелянных из ружей в тех районах, где индейцев отродясь не водилось. Но вот в гаремах старейшин новые женщины появлялись постоянно. Правда, никто и никогда не видел, чтобы они радовались или хотя бы улыбались. Женские глаза всегда были полны слез, на лицах без труда читалось выражение тоски и неимоверного ужаса. Запоздалые путники, возвращаясь с гор, рассказывали о случайных встречах с бандами вооруженных людей в масках, которые по ночам шли куда-то крадучись, совершенно бесшумно. Эти неясные слухи и рассказы постепенно приобретали плоть и кровь, подкреплялись все новыми и новыми фактами, пока наконец не стали элементом действительности и не приобрели определенное название. Даже сегодня на отдаленных западных ранчо словосочетания «Общество Данитов» и «Ангелы мщения» вызывают ужас, произносить их вслух считается плохой приметой.

Чем больше люди узнавали об этом страшном обществе, тем глубже проникал ужас в их сердца. Никто не знал, кто состоит в организации, для которой не существовало таких понятий, как жалость или пощада. Имена тех, кто чинил зверства во имя религии, хранились в строжайшем секрете. Друг, которому ты между делом признавался в том, что пророк или его действия вызывают у тебя сомнения, мог оказаться одним из тех, кто, вооружившись винтовками и тесаками, придет ночью требовать страшного искупления. Поэтому сосед боялся соседа, и никто не осмеливался говорить о том, что его на самом деле тревожило больше всего.

Однажды утром Джон Ферье собирался выходить из дому, чтобы съездить на пшеничное поле, когда услышал, как во дворе щелкнула щеколда. Подойдя к окну, он увидел, что по дороге от ворот к дому идет тучный светловолосый мужчина. У Ферье кольнуло в сердце, поскольку это был не кто иной, как сам великий Бригам Янг. Забеспокоившись, поскольку Джон Ферье знал, что подобный визит не сулит ничего хорошего, он поспешил к двери, чтобы выйти навстречу и поприветствовать главу всех мормонов. Тот, впрочем, принял его приветствия довольно прохладно и молча со строгим лицом проследовал за хозяином дома в гостиную.

— Брат Ферье, — сказал Бригам Янг, усевшись в кресло и внимательно посмотрев на фермера из-под белесых ресниц. — Истинно верующие были тебе добрыми друзьями. Мы подобрали тебя, когда ты умирал от голода в пустыне. Разделили с тобой кусок хлеба и в целости и сохранности доставили в Обетованную равнину. Здесь мы дали тебе землю, и под нашим покровительством ты сделался богатым человеком. Разве это не так?

— Так, — согласился Джон Ферье.

— И за все это мы просили тебя лишь об одном: принять в свое сердце истинную веру и жить в соответствии с ее традициями и канонами. Ты дал слово, что исполнишь нашу просьбу, но, если верить тому, что говорят люди, нарушил свое обещание.

— Да чем же я его нарушил? — удивленно всплеснул руками Ферье. — Разве не отдаю я десятину? Разве не хожу в храм? Разве не…

— Где твои жены, брат Ферье? — Янг посмотрел по сторонам. — Позови их, чтобы я мог поздороваться с ними.

— Да, я не женат, — сказал Ферье. — Но ведь женщин сейчас мало, да и женихов поинтереснее меня вокруг полно. К тому же я живу не один. Мне помогает дочь.

— Как раз о твоей дочери я и хочу поговорить, — сказал предводитель мормонов. — Она выросла, стала настоящим цветком Юты. У многих достойных людей она вызывает интерес.

Джон Ферье чуть не застонал.

— Правда, про нее ходят слухи, которым лично я не верю… что она якобы обручена с каким-то язычником. Конечно, это всего лишь досужие вымыслы. Что гласит тринадцатое правило Кодекса святого Джозефа Смита? «Да станет каждая дева истинной веры женою одного из избранных, ибо, выйдя замуж за язычника, совершит она грех великий». Памятуя об этом, возможно ли, чтобы ты, приверженец истинной веры, принудил дочь преступить закон?

Джон Ферье не ответил, лишь стал нервно поигрывать хлыстом.

— Этим и будет испытана твоя вера… Так постановил Священный Совет Четырех. Девушка молода, и мы не хотим принуждать ее выходить за старика. И лишать ее права выбора тоже не собираемся. Мы, старейшины, имеем достаточное количество телушек[53], но и детей своих мы тоже должны обеспечить. У Стэнджерсона есть сын, и у Дреббера есть сын. И каждый из них с радостью примет твою дочь в свой дом. Пусть она выберет одного из них. Они молоды, богаты и не отступают от истинной веры. Что ты на это скажешь?

Какое-то время Ферье продолжал хмуро молчать.

— Дайте нам время, — наконец произнес он. — Моя дочь еще слишком молода… Рано ей еще думать о замужестве.

— У нее месяц на то, чтобы определиться с выбором. — Янг поднялся с кресла. — В конце этого срока она должна будет дать ответ.

В дверях он обернулся и, сверкнув глазами, громогласно изрек:

— И тебе, и твоей дочери, Джон Ферье, лучше было бы навсегда остаться на Сьерра-Бланка, чем осмеливаться противиться воле Священного Совета Четырех!

Пригрозив рукой, Бригам Янг вышел за дверь, и Ферье услышал, как захрустел гравий на дорожке под его тяжелыми шагами.

Ферье все еще сидел, упершись локтями в колени, и размышлял над тем, какими словами рассказать обо всем дочери, когда на его руку легла мягкая нежная ладонь. Подняв глаза, он увидел Люси. С первого взгляда на ее бледное испуганное лицо Джон Ферье понял, что она слышала их разговор.

— Я не подслушивала, — ответила девушка на его молчаливый вопрос. — Но он так громко говорил, что было слышно по всему дому. О отец, что же нам делать?

— Не думай о плохом. — Ферье прижал дочь к себе и ласково провел широкой грубой ладонью по ее каштановым волосам. — Что-нибудь придумаем. Тебе ведь этот парень все так же нравится?

В ответ она лишь всхлипнула и стиснула его руку.

— А то как же, конечно! Можно было и не спрашивать. Джефферсон — славный малый. К тому же христианин, не то что эти пустобрехи здесь. Завтра в Неваду отправляется экспедиция старателей, я пошлю ему с ними весточку. Опишу, в какой ловушке мы оказались. Насколько я знаю этого молодого человека, он примчится сюда быстрее, чем сообщение по электротелеграфу.

Такое сравнение развеселило Люси, она даже рассмеялась сквозь слезы.

— Конечно, он приедет и посоветует, что нам делать. Но я боюсь за тебя, отец. Тут ведь… такое рассказывают! Будто бы со всеми, кто противится воле пророка, происходят всякие страшные вещи.

— Но мы же еще не противились ему, — ответил отец. — Бояться нужно будет потом, когда поступим по-своему. У нас впереди еще целый месяц. Потом, я думаю, нам нужно будет дать деру из Юты.

— Что, насовсем?

— Вроде того.

— А как же ферма?

— Заберем сколько сможем денег, остальное придется бросить. Знаешь, Люси, я уже не первый раз думаю об этом. Не могу я пресмыкаться, мне тошно смотреть, как эти ребята лижут пятки своему пророку, будь он неладен! Я свободно рожденный американец и не умею унижаться. А учиться мне уже поздно. Если Бригам Янг явится и начнет заявлять права на мою ферму, то у него есть неплохие шансы побегать наперегонки с картечью.

— Но нас не отпустят, — возразила его дочь.

— Надо дождаться Джефферсона, мы с ним все уладим. А пока, солнышко, нечего изводить себя всякими мыслями, и глазки утри, а то Хоуп приедет, увидит тебя и подумает, что это я тебя обижаю. Бояться-то нечего, нам и правда ничто не угрожает.

Слова утешения звучали очень убедительно, но Люси не могла не заметить, что тем вечером отец запирал двери на ночь тщательнее обычного, а после долго и внимательно чистил свой старый ржавый дробовик, который висел в его спальне на стене.

Глава IV. Побег

На следующий после разговора с пророком день, утром, Джон Ферье отправился в Солт-Лейк-Сити. Там он разыскал старого знакомого, который собирался ехать в Неваду, и попросил его передать письмо Джефферсону Хоупу. В письме Ферье сообщил о нависшей над ними опасности и просил молодого человека как можно скорее вернуться. После этого настроение Джона Ферье немного улучшилось, и он с легким сердцем поехал домой.

Приближаясь к своей ферме, он с удивлением заметил, что к обоим столбам ворот привязаны лошади. Войдя в дом, он еще больше удивился, когда увидел в собственной гостиной двух молодых людей. Один, с длинным бледным лицом, в расслабленной позе сидел в кресле-качалке, задрав ноги на печку. Второй, дюжий парень с бычьей шеей и грубыми, тяжелыми чертами лица, стоял у окна, засунув руки в карманы, и насвистывал популярный среди местной молодежи церковный гимн. Когда хозяин дома вошел, оба молодых человека кивнули, и тот, который сидел в кресле, начал разговор.

— Вы, вероятно, нас не знаете, — сказал он. — Это — сын старейшины Дреббера, а я Джозеф Стэнджерсон. Я встречался с вами в пустыне, когда рукой Божьей вы были направлены в лоно истинной Церкви.

— Со временем это произойдет со всеми людьми на земле, — гнусавым голосом добавил второй молодой человек. — Господь никого не забудет.

Джон Ферье молча кивнул. Он и так догадался, кем были его гости.

— По совету отцов, — продолжил Стэнджерсон, — мы пришли просить руки вашей дочери. Ей и вам остается только выбрать одного из нас. Поскольку у меня всего четыре жены, а у брата Дреббера семь, мне кажется, что мое предложение для вас должно быть более заманчивым.

— Постой, постой, брат Стэнджерсон! — воскликнул его товарищ. — Дело не в том, сколько у кого жен, а кто сколько жен может содержать. Мой отец уже передал мне свои мельницы, так что я богаче.

— Но это пока, — снисходительно улыбнулся первый. — Когда Всевышний призовет к себе моего отца, мне перейдут его дубильная мастерская и кожевенная фабрика. К тому же я старше тебя и положение у меня повыше.

— Все равно решать невесте, — ухмыльнулся молодой Дреббер и самодовольно посмотрел на свое отражение в оконном стекле. — Посмотрим, кто ей понравится больше.

Джон Ферье, слушая этот диалог, яростно сжимал кулаки, но молчал. В ту минуту ему больше всего хотелось пройтись хлыстом по спинам наглых юнцов.

— Слушайте-ка, вы, — наконец произнес он, сделав шаг вперед. — Когда моя дочь захочет вас видеть, можете приходить, но до тех пор чтоб духу вашего здесь не было.

Оба молодых мормона недоуменно уставились на него, они-то думали, что спор о невесте должен казаться и ей, и ее отцу наивысшей честью.

— Есть два способа убраться из этого дома, — яростно закричал Ферье, — либо через дверь, либо через окно! Вы какой выбираете?

Он приближался с таким страшным видом, что оба гостя поспешно бросились вон из комнаты. Старый фермер вслед за ними подошел к двери.

— Когда решите, дайте мне знать, — насмешливо бросил он им вдогонку.

— Ты за это заплатишь! — выкрикнул Стэнджерсон, белый от гнева. — Ты пошел против пророка и Совета Четырех. Жалеть будешь до конца своих дней.

— Тяжела десница Господня, — подхватил молодой Дреббер. — Она обрушится на тебя всей тяжестью и раздавит, как букашку!

— Я вам сейчас покажу, кто кого первый раздавит! — взбешенно закричал Ферье и бросился бы наверх за ружьем, если бы в этот миг его за руку не схватила Люси. Прежде чем он освободился, мормоны вскочили в седла и во всю прыть понеслись прочь, оставляя за собой облако пыли.

— Молокососы! Какие наглецы! — горячился Ферье, вытирая пот со лба. — Мне лучше видеть тебя в могиле, девочка моя, чем женой одного из них.

— Да, отец! — горячо воскликнула она. — Но скоро приедет Джефферсон.

— Да, уже недолго ждать. И чем скорее он вернется, тем лучше, потому что мы не знаем, что они будут делать дальше.

И действительно, сейчас было то самое время, когда старому, но крепкому фермеру и его приемной дочери больше всего был нужен кто-нибудь способный помочь советом или делом. За всю историю поселения еще никто не осмеливался ослушаться воли старейшин. Если даже самые незначительные нарушения в Городе Избранных карались столь жестоко, к каким же последствиям приведет открытое неповиновение? Ферье прекрасно понимал, что ни богатство, ни положение не спасут его. Не раз уже люди столь же богатые и столь же известные исчезали, а их состояния переходили Церкви. Джон Ферье не был трусом, но страшная и, хуже того, неведомая угроза, нависшая над ними, не могла не сказаться на его душевном спокойствии. Любую опасность он готов был встретить лицом к лицу, но что делать, когда у опасности нет лица, когда не знаешь, чего ждать? От этого становилось жутко. Однако от дочери он скрывал свой страх и, как мог, старался делать вид, что все хорошо, но от ее глаз не укрылась перемена, происшедшая в его настроении.

Джон Ферье не сомневался, что в скором времени Янг в той или иной форме выразит свое возмущение подобным поведением, и не ошибся, хотя и никак не мог ожидать, что это произойдет именно так. Проснувшись на следующее утро, Ферье с удивлением обнаружил прямо у себя на груди приколотый к одеялу маленький квадратный листок бумаги. На нем большими неровными буквами было написано: «У тебя двадцать девять дней, чтобы одуматься. Потом…» Многоточие в конце записки было страшнее любой угрозы. Как это предупреждение попало в его комнату, Джон Ферье не мог даже предположить, поскольку слуги спали в пристройке, а в доме все двери и окна были надежно заперты. Записку он скомкал и выбросил, дочери ничего говорить не стал, но происшествие это отложилось неприятным осадком у него в душе. Двадцать девять дней — срок, явно совпадающий с тем, который отвел ему Янг. Какой силой и мужеством нужно обладать, чтобы вступить в противостояние с врагом, наделенным столь загадочными способностями! Рука, приколовшая к одеялу записку, могла пронзить сердце Ферье, и он бы умер, даже не узнав, кто его убийца.

Следующий день начался с еще более жуткого происшествия. Когда сели завтракать, Люси, вскрикнув от удивления, показала вверх. В самой середине потолка, очевидно, при помощи горящей палки было начертано число 28. Для девушки смысл этого послания остался загадкой, а отец не стал ей ничего объяснять. Вечером старый фермер вооружился ружьем и всю ночь просидел, прислушиваясь к малейшему шуму. Ничего подозрительного он не услышал и не увидел, но наутро обнаружил на входной двери нарисованную краской большую цифру 27.

И так каждый день неизменно, как приход утра, в доме то тут, то там обнаруживались оставленные невидимыми врагами указания на то, сколько осталось дней до истечения месяца жизни в безопасности. Иногда роковые цифры появлялись на стенах, иногда на полу, несколько раз обнаруживались на небольших листовках, пришпиленных к воротам сада или забору. Джон Ферье, как ни старался, так ни разу и не смог увидеть, каким образом появляются эти послания. Каждое утро при виде очередного числа его охватывал почти суеверный страх. Фермер потерял покой и осунулся. Его взгляд сделался блуждающим, как у загнанного животного. Теперь ему оставалось надеяться только на скорейшее возвращение из Невады юного охотника.

Число двадцать скоро сменилось пятнадцатью. Потом дошло до десяти, но от Джефферсона Хоупа по-прежнему не было известий. Цифры становились все меньше, а он все не возвращался. Если на дороге, ведущей к ферме, появлялся всадник или раздавался окрик извозчика, понукающего своих лошадей, старый фермер бросался к воротам, надеясь, что это наконец пришла помощь. В конце концов, когда счет оставшихся дней дошел до трех, Ферье отчаялся и перестал надеяться на спасение. Без помощи, почти не ориентируясь в горах, окружающих поселение, он был бессилен. Все более-менее наезженные дороги находились под постоянным наблюдением и тщательно охранялись. Никто не мог проехать по ним, не имея на то разрешения Совета. Казалось, спасения ждать уже неоткуда. Но старик по-прежнему был решительно настроен скорее распрощаться с жизнью, чем допустить то, что он считал позором для своей дочери.

Вечером того дня, когда на стене дома красовалась двойка и до истечения отпущенного времени оставался лишь один день, Джон Ферье сидел в гостиной, погруженный в мысли о своей судьбе, и безо всякой надежды обдумывал планы выхода из страшной ситуации. Что ждет их с дочерью? В воображении роились всевозможные неясные страхи. А Люси… Что будет с ней, когда его не станет? Неужели действительно нет никакого способа вырваться из опутавшей их невидимой паутины? Ферье уткнулся в сложенные на столе руки и горько вздохнул от бессилия.

Что это? Ему послышался какой-то звук, похожий на царапанье… Тихий, но хорошо различимый в ночной тишине звук, идущий со стороны двери. Ферье неслышно прокрался в переднюю и стал прислушиваться. Несколько секунд было тихо, потом звук повторился. Кто-то явно тихонько царапал по дверной створке. Может быть, это явился ночной убийца, чтобы привести в исполнение приговор таинственных судей? Или кто-то из присных пророка рисует на двери единицу, символ того, что наступил последний день отсрочки? И тут что-то надломилось в душе Джона Ферье, он почувствовал, что больше не выдержит этого постоянного мучительного напряжения, уж лучше смерть! Подскочив к двери, он рывком открыл задвижку и распахнул дверь.

На пороге никого не было. Ночь была необыкновенно светлой, на небе ярко горели звезды. Взгляд фермера уперся в небольшой сад с забором и воротами, но ни там, ни на дорожке не было видно ни души. Облегченно вздохнув, Ферье стал смотреть по сторонам, пока случайно не взглянул вниз, где к своему изумлению увидел человека, лежащего на земле лицом вниз с неестественно согнутыми руками и ногами.

Это зрелище произвело на фермера такое впечатление, что он отпрянул в сторону и, упершись спиной в стену, схватился за горло, чтобы сдержать крик. Его первой мыслью было, что этот лежащий на земле человек — труп или раненый, но тут распростертая фигура пришла в движение. Не отрываясь от земли и извиваясь словно змея, человек проворно и бесшумно вполз в открытую дверь.

Оказавшись в доме, странный человек вскочил на ноги, захлопнул дверь и повернулся к Ферье. Потерявший дар речи фермер узнал эти огненные глаза и решительное выражение лица. Это был Джефферсон Хоуп.

— Господи Боже! — выдохнул Джон Ферье, глядя на нежданного гостя. — Как же ты меня напугал! Чего это ты?

— Дайте поесть. Я двое суток ничего не ел и не пил, — прохрипел тот и жадно набросился на остывшее мясо и хлеб, оставшиеся на столе после ужина хозяина дома. — Как Люси, держится? — спросил Хоуп, утолив голод.

— Да. Она не знает об опасности, — ответил фермер.

— Хорошо. За домом следят со всех сторон. Поэтому мне и пришлось пробраться сюда ползком. Как они ни хитры, а до охотника вашо[54] им далеко.

Теперь, когда рядом был преданный союзник, Джон Ферье воспрянул духом. Он схватил крепкую руку молодого человека и радостно стиснул.

— Ты настоящий мужчина! — воскликнул он. — Не каждый решился бы прийти сюда, чтобы разделить наши трудности.

— Это вы точно сказали, — ответил молодой охотник. — Я вас уважаю, но если бы дело касалось вас одного, я бы дважды подумал, прежде чем сунуть голову в это осиное гнездо. Я делаю это из-за Люси и надеюсь, что, пока с ней ничего не случилось, одним из рода Хоупов в штате Юта не станет меньше.

— Что нам делать?

— Завтра ваш последний день, так что действовать нужно прямо сейчас, иначе ваша песенка спета. В Орлином ущелье я оставил мула и двух лошадей. Сколько у вас денег?

— Две тысячи долларов золотом и пять бумажками.

— Этого хватит. И у меня столько же. Нам нужно будет пробиться через горы к Карсон-Сити[55]. Будите Люси. Хорошо еще, что слуги спят не в доме.

Пока Ферье готовил дочь к предстоящему путешествию, Джефферсон Хоуп сложил всю еду, которую нашел, в небольшой мешок, наполнил водой глиняный кувшин, поскольку по собственному опыту знал, как редко в горах встречаются источники. Как только он закончил, вернулся фермер с дочерью, которая была полностью одета и готова отправиться в путь. Влюбленные обменялись теплым, но быстрым приветствием, так как каждая секунда была дорога и им предстояло много работы.

— Нужно выходить немедленно, — тихо, но решительно произнес Джефферсон Хоуп, как человек, осознающий опасность, но готовый встретиться с ней лицом к лицу. — За парадной и задней дверью наблюдают, но, если действовать осторожно, можно уйти через боковое окно и дальше через поле. Если доберемся до дороги, останется пройти две мили до ущелья, где я оставил лошадей. К рассвету мы уже будем в горах.

— А если нас остановят на дороге? — спросил Ферье.

Хоуп похлопал себя по животу, где из-под блузы проступала рукоятка револьвера.

— Если их окажется слишком много, двоих или троих подонков мы заберем с собой, — криво усмехнулся он.

Свет в доме не горел, и Ферье осторожно выглянул в окно, выходившее на поле, которое когда-то принадлежало ему и которое он собирался навсегда оставить. Но он уже давно приучал себя к мысли, что когда-нибудь это случится, мысли о чести и счастье дочери всегда перевешивали в нем жалость об утраченном богатстве. И деревья, безмятежно шелестящие листвой, и широкая нива, все казалось таким спокойным, что трудно было поверить, что где-то там прячутся безжалостные убийцы. Но все же решительное выражение на бледном лице молодого охотника доказывало, что, пробираясь к дому, он имел возможность очень хорошо убедиться в этом.

Ферье взял сумку с золотом и банкнотами, Джефферсон Хоуп — мешок с провизией, которую удалось собрать, а Люси — узелок со своими вещами. Они медленно и очень аккуратно открыли окно, дождались, пока на луну наползет темное облако, отчего ночь сделалась почти непроглядной, и потом один за другим выскользнули в небольшой сад. Затаив дыхание и пригнувшись, беглецы прошмыгнули к забору и стали пробираться вдоль него, пока не подошли к тому месту, где через пролом был ход к кукурузному полю. Но тут молодой человек обхватил своих спутников за плечи и прижал к земле. Они замерли, молча и дрожа от страха.

К счастью, жизнь в прериях научила Джефферсона Хоупа быть чутким, как рысь. Едва они успели припасть к земле, как в нескольких ярдах от них раздалось заунывное уханье горной совы и словно в ответ ему еще одно, но уже с другого места. В тот же миг в проломе, прямо перед ними показался неясный темный силуэт. Человек опять издал жалобный сигнал, и из тени вышел его подельник.

— Завтра в полночь, — сказал первый, который, похоже, был главнее. — Когда козодой прокричит три раза.

— Хорошо, — отозвался второй. — Передать брату Дребберу?

— Передай, и пусть он скажет остальным. Девять к семи!

— Семь к пяти! — ответил второй, и фигуры разошлись в разные стороны. Их последние слова, очевидно, были каким-то паролем и отзывом. Как только их шаги стихли, Джефферсон Хоуп вскочил, помог Люси и Ферье пробраться через лаз, и беглецы пустились со всех ног через поле. Юноша подхватывал Люси, когда ее покидали силы, и, не останавливаясь ни на секунду, увлекал дальше.

— Быстрее! Быстрее! — то и дело поторапливал он своих спутников. — Мы пересекли линию часовых. Теперь все зависит от скорости. Быстрее!

Оказавшись на дороге, они помчались еще быстрее. Лишь раз кто-то встретился им на пути, и они скользнули в поле, сумев остаться незамеченными. На подступах к городу молодой охотник свернул на узкую неровную тропинку, которая уходила в горы. Впереди на фоне темного неба замаячили два остроконечных пика. Теснина между ними и была Орлиным ущельем, где беглецов ждали лошади. Повинуясь инстинкту, Джефферсон Хоуп безошибочно находил дорогу между огромными валунами, лежащими на дне давно высохшей реки, пока наконец не вышел к месту, скрытому от посторонних глаз горными отрогами, где были привязаны верные животные. Девушку посадили на мула, старика Ферье, который держал в руках сумку с деньгами, — на одну из лошадей, сам Джефферсон Хоуп взял вторую лошадь под уздцы и повел по опасной крутой тропе.

Для человека, не привыкшего к природе в ее самых диких проявлениях, это был нелегкий путь. С одной стороны вздымался гигантский утес высотой в тысячу футов или даже больше, черный и мрачный. На его неровных склонах возвышались длинные базальтовые колонны, похожие на ребра какого-то циклопического окаменевшего чудовища. По другой стороне было совершенно невозможно пройти из-за нагромождения валунов и осколков камней. Между ними и пролегала извилистая тропа, которая местами становилась настолько узкой, что путникам приходилось перестраиваться и продвигаться дальше гуськом. К тому же со всех сторон торчали острые камни, так что проехать здесь мог только опытный всадник. Однако, несмотря на все опасности и трудности, на душе у беглецов было радостно, потому что каждый шаг отдалял их от смертельной опасности.

Но вскоре выяснилось, что они все еще находились на земле, где царят законы Святых. Когда беглецы доехали до самого глухого места на пути, девушка удивленно вскрикнула и показала куда-то вверх. На нависшей над тропой скале на фоне неба четко вырисовывалась фигура одинокого дозорного. Как только беглецы обратили на него внимание, и он заметил их. Первозданную тишину ущелья нарушил по-военному строгий окрик:

— Кто идет?

— Путники. Мы едем в Неваду, — покричал в ответ Джефферсон Хоуп и положил руку на ружье, висевшее у седла.

Им хорошо было видно, как часовой взялся за оружие, словно ответ его насторожил.

— Кто разрешил? — спросил он.

— Совет Четырех, — ответил Ферье. Долго прожив среди мормонов, он отлично знал, что это высшая инстанция, на которую можно сослаться.

— Девять к семи, — крикнули сверху.

— Семь к пяти, — быстро крикнул в ответ Джефферсон Хоуп, вспомнив отзыв, услышанный в саду.

— Проходите с Богом, — разрешил часовой.

За постом дорога сделалась шире, так что лошадей можно было пустить рысью. Оглянувшись, путники увидели, что часовой провожает их взглядом, опершись на ружье. Они знали, что только что миновали последний рубеж Страны Избранных. Впереди их ждала свобода.

Глава V. Ангелы мщения

Всю ночь они ехали по узким ущельям и заваленным камнями горным тропам. Несколько раз небольшой отряд сбивался с пути, но Хоуп снова находил нужную дорогу. Когда рассвело, их взору открылась удивительно красивая картина первозданной природы. Повсюду вокруг до самого горизонта торчали заснеженные горные пики, словно выглядывающие из-за плеча друг у друга. Склоны гор были такими крутыми, что лиственницы и сосны как будто висели прямо над головами путников, и казалось, что достаточно легкого дуновения ветра, чтобы деревья сорвались и обрушились людям на головы. И это была не пустая иллюзия, поскольку бесплодная равнина внизу вся была завалена деревьями и камнями. Один раз путники даже стали свидетелями такого падения, когда прямо за ними с высоты сорвался огромный валун и с глухим рокотом, эхом разнесшимся по безмолвным ущельям, покатился вниз, испугав уставших лошадей так, что те понеслись галопом.

Когда на востоке из-за горизонта показалось солнце, белые верхушки скал начали вспыхивать одна за другой, как праздничные огни, пока все вокруг не озарилось ярким алым сиянием. Величественное зрелище наполнило сердца беглецов восторгом, и они продолжили путь с удвоенной энергией. На берегу бурной горной реки, которая вытекала из ущелья, они остановились, напоили лошадей и наскоро позавтракали. Люси с отцом были бы рады отдохнуть подольше, но Джефферсон Хоуп был непреклонен.

— Они уже идут по нашему следу, — говорил он. — Все зависит от того, сумеем ли мы оторваться от них. Если доберемся до Карсона, сможем отдыхать всю оставшуюся жизнь.

Весь день они пробирались сквозь лабиринт ущелий и вечером подсчитали, что теперь от врагов их отделяет никак не меньше тридцати миль[56]. На ночь путники устроились под выступом скалы, который укрыл их от пронизывающего ветра. Прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, беглецы на несколько часов забылись сном. Но еще до того, как начало светать, они уже снова были на ногах и продолжили путь. Погони видно не было, и Джефферсон Хоуп начал уже думать, что им удалось ускользнуть от страшной организации, врагами которой они стали. Но не знал он, какие на самом деле длинные у нее руки и что уже очень скоро стальная хватка защелкнется и раздавит непокорных храбрецов.

На второй день поспешного бегства незначительные запасы провизии, которые им удалось захватить с собой, начали подходить к концу. Но это не обеспокоило молодого охотника, поскольку ему и раньше не раз приходилось добывать себе еду в горах при помощи ружья. Подыскав укромное место, Хоуп сложил в кучу несколько сухих веток и развел костер, у которого могли погреться его спутники, ведь сейчас они находились на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря и здесь было очень холодно. Привязав лошадей и попрощавшись с Люси, Джефферсон Хоуп закинул за плечо ружье и отправился на охоту. Отходя, он оглянулся: старик и девушка сидели, съежившись у яркого огня, чуть поодаль неподвижно стояли животные. Потом их заслонили скалы.

Несколько миль охотник шел по ущельям, но ничего не нашел, хотя отметины на стволах деревьев и другие знаки указывали на то, что в этих местах много медведей. После двух или трех часов безуспешных поисков он в конце концов начал задумываться, не повернуть ли обратно, но тут, случайно посмотрев вверх, увидел такое, от чего его сердце радостно затрепетало. На вершине одной из скал где-то в трехстах или четырехстах футах над ним стояло животное, формой тела похожее на овцу, только голову его украшала пара огромных рогов. Снежный баран (а именно так зовется это животное), очевидно, выполнял функции дозорного при стаде, которое охотнику не было видно. К счастью, баран смотрел в другую сторону и не заметил человека. Джефферсон Хоуп бесшумно лег, положил ружье на камень и, прежде чем нажать на спусковой крючок, долго и внимательно целился. Когда грянул выстрел, животное высоко подпрыгнуло, потом еще какую-то секунду продержалось на краю обрыва и наконец полетело вниз в долину.

Добыча оказалась слишком тяжелой для охотника, он не смог бы унести всю тушу, поэтому отрезал заднюю ногу и часть бока. Взвалив мясо на плечо, Хоуп, не теряя ни минуты, поспешил в обратном направлении, так как уже начинало смеркаться. Но, не пройдя и сотни шагов, он понял, что перед ним возникла неожиданная трудность. Увлеченный охотой, он так далеко ушел от знакомых ущелий, что теперь не так-то просто было найти дорогу обратно. В долину, в которой оказался Джефферсон Хоуп, сходились несколько совершенно одинаковых с виду ущелий. Он углубился в одно из них, но, пройдя около мили, наткнулся на горный ручей, которого никогда раньше не видел. Пришлось возвращаться и идти по другой теснине, но с тем же результатом. Темнело очень быстро, и уже почти наступила ночь, когда охотник наконец вышел на знакомое место. Но даже там не сбиться с пути было не так-то просто, потому что луна еще не взошла и на дне глубокого ущелья было довольно темно. Сгибаясь под тяжестью добычи, не чувствуя под собой ног от усталости, Джефферсон Хоуп шел вперед, успокаивая себя мыслью, что каждый шаг приближает его к Люси и что еды теперь хватит им до конца пути.

Он уже дошел до того места, где был вход в ущелье, в котором он оставил девушку и ее отца. Даже в темноте охотник узнал очертания скал, окружавших долину. Должно быть, думал он, Люси и Ферье волнуются, ведь его не было почти пять часов. Предвкушая радость встречи, он поднес ко рту руки и громко крикнул, давая знать о своем возвращении. Радостное «эге-гей» эхом прокатилось по безжизненным ущельям. Хоуп остановился и прислушался, надеясь услышать ответ. Но ответа не последовало, лишь его собственный крик продолжал отражаться от бесконечного множества унылых скал. Охотник крикнул еще раз, уже громче, и снова его спутники, которых он оставил совсем недавно, не дали о себе знать ни звуком. Холодный, смутный страх вкрался в его сердце, и Джефферсон Хоуп бросился бежать, бросив по дороге драгоценную добычу.

За углом его взору предстала площадка, на которой он разводил огонь. На месте костра еще тлела зола, но огонь явно не поддерживали после того, как он ушел. Все было погружено в мертвую тишину. Тревожное подозрение обернулось горькой реальностью. Охотник подбежал к кострищу. Здесь не осталось ни одного живого существа: ни животных, ни старика, ни девушки. Нетрудно было догадаться, что за время его отсутствия произошло что-то ужасное и непредсказуемое… нечто такое, что забрало их всех, не оставив следа.

У Джефферсона Хоупа, потрясенного таким ударом, все закружилось перед глазами. Ему пришлось упереться в землю прикладом ружья, чтобы удержаться на ногах и не упасть. Но он был не из тех людей, которые легко поддаются отчаянию, поэтому быстро оправился от временного бессилия. Взяв из кострища тлеющую, наполовину обгоревшую головешку, Хоуп раздул на ней огонь и стал осматривать остатки небольшого лагеря. Повсюду были следы лошадей, что указывало на то, что большая группа всадников налетела на стоянку и, судя по направлению следов, повернула обратно, к Солт-Лейк-Сити. Но кого они повезли с собой? И старика и девушку или?.. Джефферсон Хоуп почти заставил себя думать, что обоих его спутников сейчас везут в логово Святых, но в эту секунду он увидел такое, от чего мороз пошел у него по коже. В нескольких шагах от места стоянки была насыпана небольшая куча красноватой земли. Раньше здесь ее не было, так что ошибки быть не могло: это свежая могила. Когда молодой охотник приблизился к ней, он увидел, что в холмик воткнута раздваивающаяся на конце ветка, на которую была нанизана бумажка. Надпись была короткой, но исчерпывающей:

«Джон Ферье

Из Солт-Лейк-Сити,

Умер 4 августа 1860 года»

Значит, еще крепкий, полный сил старик, которого Хоуп оставил совсем недавно, теперь был мертв и лежал в этой могиле. Безумными глазами охотник посмотрел вокруг, нет ли рядом второй могилы, но ничего похожего не увидел. Выходит, Люси схватили и повезли обратно, чтобы отправить в гарем одного из сынков старейшин. Подумав об этом и о том, что он бессилен помешать этому, Джефферсон Хоуп пожалел, что не лежит рядом со старым фермером в темной могиле.

Но снова деятельная натура взяла верх над апатией, которую рождает отчаяние. Что ж, когда у тебя отнимают все, остается одно — месть. Джефферсон Хоуп был безгранично терпелив, настойчив и мстителен. Очевидно, он перенял эти качества у индейцев, среди которых жил. Стоя над потухшим костром, он почувствовал, что заглушить его горе может только страшная и безжалостная месть, исполненная его собственными руками. Отныне, решил Хоуп, вся его сила воли и неудержимая энергия будут направлены на это. С побледневшим суровым лицом он вернулся к тому месту, где бросил добычу, потом раздул тлеющий огонь и поджарил себе мяса, ровно столько, чтобы хватило на несколько дней. Завернул его в узел и, даже не отдохнув, пошел обратно в горы по следам ангелов мести.

Пять дней Джефферсон Хоуп, сбивая ноги в кровь, шел по горным ущельям, которые еще совсем недавно преодолевал в противоположном направлении верхом на лошади. По ночам он находил укромное место и ложился прямо на голые камни, чтобы на несколько часов забыться сном, но всегда просыпался и продолжал путь намного раньше рассвета. На шестой день он достиг Орлиного ущелья, с которого началось их злополучное путешествие. Отсюда уже были видны дома Святых. Превозмогая смертельную усталость, Хоуп оперся на ружье, поднял яростно сжатый кулак и погрозил безмолвному городу, широко раскинувшемуся в долине внизу. Присмотревшись повнимательнее, охотник увидел, что на главных улицах вывешены флаги и другие символы торжества. Задумавшись над тем, что бы это могло значить, он услышал цокот копыт и увидел приближающегося всадника. Когда всадник подъехал настолько, что можно было различить его лицо, Джефферсон Хоуп узнал в нем мормона по имени Каупер, с которым не раз работал, поэтому окликнул его, думая разузнать что-нибудь о судьбе Люси Ферье.

— Я Джефферсон Хоуп, — сказал он. — Ты должен меня помнить.

Мормон воззрился на него в полном недоумении… И действительно, трудно было узнать в этом изможденном, грязном путнике с совершенно белым лицом и горящими глазами молодого жизнерадостного охотника, каким когда-то был Джефферсон Хоуп. Однако когда Каупер наконец-то удостоверился, что перед ним действительно стоит Хоуп, его изумление превратилось в испуг.

— Ты с ума сошел! — воскликнул он. — Тебе нельзя здесь быть. Разговаривая с тобой, я рискую жизнью. Совет Четырех принял решение объявить тебя вне закона за то, что ты помог семье Ферье сбежать.

— Плевать мне на Совет и на его решения, — горячо сказал Хоуп. — Я хочу поговорить с тобой, Каупер. Прошу тебя во имя всего, что тебе дорого, ответь на мои вопросы. Мы же всегда были друзьями. Ради всего святого, не отказывайся.

— Что ты хочешь узнать? — с сомнением в голосе произнес мормон и беспокойно посмотрел по сторонам. — Спрашивай скорее. Ты же знаешь, здесь у гор есть уши, а у деревьев глаза.

— Что с Люси Ферье?

— Вчера вечером ее выдали замуж за младшего Дреббера. Что ты, парень, держись! У тебя, я вижу, совсем сил не осталось.

— Не обращай внимания, — еле слышно проговорил Хоуп. Он побледнел как полотно и медленно осел на камень. — Замуж, говоришь?

— Да, вчера… поэтому и флаги на Доме собраний вывесили. Младший Дреббер с младшим Стэнджерсоном все никак не могли решить, кому она достанется. Они оба были в отряде, который гнался за вами, но именно Стэнджерсон застрелил отца Люси, поэтому у него шансов вроде как было больше, но совет поддержал Дреббера, поэтому пророк ему ее и отдал. Вот только, думаю я, ни у кого она долго не задержится. Я вчера видел Люси, и у нее в глазах была смерть. Она была больше похожа на призрака, чем на женщину. Ну что, все?

— Да, я узнал все, что хотел, — сказал Джефферсон Хоуп, вставая с камня. Его бледное суровое лицо было словно высечено из куска мрамора, только глаза полыхали зловещим огнем.

— Куда ты теперь?

— Не важно, — ответил он и, забросив ружье за плечо, двинулся вдоль узкого ущелья в горы — прибежище диких животных, ни одно из которых не было столь лютым и опасным, как он сам.

Предсказание мормона исполнилось полностью. То ли ужасная смерть отца была тому причиной, то ли брак, к которому ее принудили силой, но бедная Люси начала чахнуть и через месяц умерла. Ее недалекий муж, который женился на ней в основном ради того, чтобы прибрать к рукам состояние семейства Ферье, не слишком горевал об утрате. Люси оплакивали его остальные жены. По заведенному у мормонов обычаю перед погребением им полагалось всю ночь просидеть у тела. Когда ночь начала отступать и забрезжил рассвет, они все еще сидели, окружив гроб тесным кольцом, когда, к их невыразимому ужасу и изумлению, с грохотом распахнулась дверь и в комнату ворвался человек, диким выражением лица и изорванной одеждой напоминающий безумца. Не сказав ни слова и даже не взглянув на забившихся в угол женщин, он подошел к белой неподвижной фигуре, в которой когда-то обреталась чистая душа Люси Ферье, наклонился и благоговейно припал губами к ее холодному лбу. Потом приподнял ее руку и снял с пальца обручальное кольцо.

— Она не будет похоронена с этим! — страшным хриплым голосом закричал мужчина и, прежде чем успели поднять тревогу, бросился вон из комнаты, сбежал вниз по лестнице и скрылся. Все это произошло так стремительно и тем, кто находился в тот миг в комнате, показалось настолько странным, что они с трудом могли убедить себя и других, что там действительно побывал незнакомец. Им бы и не поверили, если бы не тот неоспоримый факт, что кружочек золота исчез с пальца бывшей невесты.

Несколько месяцев Джефферсон Хоуп подобно дикому зверю бродил по горам, одержимый жаждой мщения. В городе стали поговаривать о странном человеке, который обитал где-то в горах и иногда заходил в предместья. Однажды в доме Стэнджерсонов в окно со свистом влетела пуля и расплющилась прямо над головой у хозяина. В другой раз, когда Дреббер проходил по горной дороге, на него сверху обрушился огромный валун и наверняка раздавил бы его в лепешку, если бы он в последнюю секунду не бросился на землю. Молодые мормоны скоро сообразили, что, а вернее, кто стоит за этими происшествиями, и стали выезжать в горы с вооруженным отрядом, чтобы схватить или убить безжалостного мстителя, но безуспешно. Тогда им пришлось прибегнуть к иным мерам предосторожности: теперь они выходили из дому только в светлое время суток и в сопровождении охраны. Вокруг их жилищ были расставлены часовые. Впрочем, со временем напряжение несколько поутихло, поскольку ничего не происходило. Враг не давал о себе знать, и мормоны стали надеяться, что время остудило его жажду мщения.

На самом деле все было наоборот. Твердый характер охотника не позволил ему отступиться от своего замысла, и теперь жажда мщения завладела им полностью, вытеснив все другие помыслы. Но он не потерял головы. Хоуп понимал, что даже его закаленный организм не выдержит подобного постоянного напряжения. Жизнь без крыши над головой и бесконечная нехватка здоровой пищи отнимали у него силы. Если он сдохнет в горах, как собака, кто доведет до конца его дело? А если продолжать такую жизнь, смерть неизбежна. Тогда он понял, что с такими врагами нужно играть по их правилам. Скрепя сердце Хоуп вернулся в Неваду на старые шахты, чтобы там поправить здоровье и поднакопить достаточно денег, и иметь возможность преследовать врагов, не подвергая риску свою жизнь.

Он рассчитывал, что на все это у него уйдет не больше года, но непредвиденные обстоятельства заставили Хоупа задержаться в шахтах почти на пять лет. Однако и через пять лет сердце его точно так же горело жаждой мести, как и в тот день, когда он стоял над могилой Джона Ферье. Изменив внешность и имя, Джефферсон Хоуп вернулся в Солт-Лейк-Сити. Ему было безразлично, что будет с ним после того, как он покарает виновных. Но там его ждали неприятные новости. Несколько месяцев назад в рядах избранных произошел раскол, некоторые из молодых последователей учения Джозефа Смита восстали против власти старейшин, и в результате определенное количество оппозиционеров покинуло Юту и было вычеркнуто из списка мормонов. Дреббер и Стэнджерсон были в их числе, и никто не знал, куда они направились. Люди говорили, что Дребберу удалось перевести бóльшую часть своего имущества в денежные активы, поэтому из Солт-Лейк-Сити он уехал богатым человеком, в то время как его товарищ, Стэнджерсон, остался сравнительно бедным. Было совершенно непонятно, где их теперь искать.

В такой ситуации у многих, даже у самых упорных, опустились бы руки, но только не у Джефферсона Хоупа. В его сердце ни на секунду не угасла жажда мщения. Вооруженный скудными сведениями, которые удалось добыть, он стал ездить из города в город по всем Соединенным Штатам. Перебиваясь случайными заработками, всю свою энергию Хоуп направлял на то, чтобы напасть на след врагов. Годы шли, его черных волос коснулась седина, но он упорно продолжал скитаться по американским просторам, как настоящая гончая собака, думая лишь об одной цели, за которую готов был положить жизнь. Наконец упорство Хоупа было вознаграждено. Всего лишь случайно увиденное в окне лицо, — но его жизнь перевернулась, отныне он знал, что в городе Кливленде, в штате Огайо, находится человек, на которого он охотится. Домой, в жалкую квартирку на окраине города, Джефферсон Хоуп вернулся уже с готовым планом осуществления мести. Однако случилось так, что и Дреббер, выглянув в окно, узнал бродягу, проходящего мимо его дома, а в его глазах увидел свою смерть. Дреббер тут же направился к мировому судье, прихватив с собой Стэнджерсона, который теперь стал его личным секретарем, и заявил, что им угрожает опасность в лице старого врага, который питает к ним ненависть на почве ревности. В тот же вечер Джефферсон Хоуп был схвачен и, так как у него не нашлось поручителей, задержан на несколько недель. Когда его наконец освободили, он нашел дом Дреббера покинутым. Ему удалось лишь выяснить, что Дреббер вместе с секретарем отправился в Европу.

И снова планы мстителя были расстроены, и снова накопившаяся ненависть толкнула его на продолжение поисков. Однако на то, чтобы плыть через океан, нужны были деньги, поэтому Хоупу пришлось временно наняться на работу и откладывать на поездку каждый доллар. Наконец, собрав сумму, достаточную, чтобы не умереть с голоду, Джефферсон Хоуп переехал в Европу, где продолжил поиски по тому же сценарию, что и в Америке. Он ездил из города в город, брался за любую работу, которую предлагали, даже самую грязную, но перехватить беглецов все никак не удавалось. Когда он прибыл в Санкт-Петербург, мормоны уже уехали в Париж; добравшись туда, Хоуп выяснил, что они только что отбыли в Копенгаген. Но и поездка в столицу Дании ничего не дала, поскольку, приехав туда, Хоуп выяснил, что они всего несколько дней назад перебрались в Лондон. Только там ему наконец удалось их настичь. О том, что случилось в столице Великобритании, лучше всего может поведать сам старый охотник, поэтому давайте вернемся к дневникам нашего знакомого, доктора Ватсона, который слово в слово записал его рассказ.

Глава VI. Из воспоминаний Джона Ватсона, полкового лекаря (продолжение)

Несмотря на столь яростное сопротивление, наш пленник личной неприязни к нам, очевидно, не испытывал, поскольку, уразумев, что изменить что-либо уже не в его силах, совершенно спокойно, даже приветливо улыбнулся и выразил надежду, что никого не поранил во время борьбы.

— Надо полагать, теперь вы отправите меня в полицейский участок, — обратился он к Шерлоку Холмсу. — Мой кеб стоит внизу на улице. Если вы развяжете мне ноги, я сам спущусь. Я уже не такой легкий, как раньше.

Грегсон и Лестрейд обменялись насмешливыми взглядами, но Холмс, похоже, сразу же поверил пленнику на слово и развязал полотенце, которым были стянуты его лодыжки. Тот встал и размял ноги, как будто снова хотел почувствовать свободу. Помню, что, глядя на него, я тогда подумал, что мне не часто приходилось видеть людей такого могучего телосложения. Темное от загара лицо плененного мужчины было столь решительным и энергичным, что производило не меньшее впечатление, чем его физическая сила.

— Знаете, если место начальника полиции сейчас свободно, вы достойны занимать его как никто другой, — сказал он, с нескрываемым восхищением глядя на моего соседа по квартире. — Заметив, что вы идете по моему следу, мне надо было бы вести себя осторожнее.

— Будет лучше, если вы поедете со мной, — обратился Холмс к детективам.

— Я могу править лошадью, — вызвался Лестрейд.

— Прекрасно! Тогда Грегсон сядет рядом со мной. Вы, доктор, тоже можете присоединиться, раз уж вас так заинтересовало это дело.

Я с радостью согласился, и мы все вместе спустились к кебу. Пленник не пытался сбежать. Он со связанными руками первым зашел в собственный кеб, за ним последовали и мы. Лестрейд забрался на козлы, стегнул лошадь и с ветерком доставил нас на место.

В полицейском участке мы прошли в тесный кабинет, где чопорный инспектор с землистым лицом с видом уставшего от рутинной работы человека записал имена задержанного и тех, в убийстве кого он обвинялся.

— Задержанный предстанет перед судом в течение недели, — механическим голосом произнес он. — Мистер Джефферсон Хоуп, хотели бы вы что-нибудь заявить? Однако обязан вас предупредить, что ваши слова будут внесены в протокол и в дальнейшем могут быть использованы против вас.

— Джентльмены, — медленно заговорил наш пленник, — я хочу рассказать вам все.

— Может быть, лучше будет сделать это на суде? — спросил инспектор.

— Суда может и не быть, — сказал на это Хоуп. — Не удивляйтесь. Я не собираюсь сводить счеты с жизнью. Вы врач? — перевел он взгляд на меня.

— Да, — кивнул я.

— Тогда приложите руку вот сюда, — улыбнулся Хоуп и указал на свою грудь, что ему не так-то легко было сделать, учитывая, что на нем были наручники.

Я выполнил его просьбу и тут же почувствовал чрезвычайно сильное и неровное биение внутри. Казалось, что его грудная клетка содрогается и вибрирует, как стены какого-нибудь хлипкого здания, внутри которого работает мощная машина. Благодаря тому, что в кабинете было очень тихо, я даже услышал звук, похожий на гудение, исходящий из того же источника.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Да у вас аневризма[57] аорты!

— Вот именно, — ничуть не смутился он. — Я на прошлой неделе сходил к врачу, и он сказал, что мое сердце выдержит еще разве что несколько дней. Оно уже много лет так себя ведет, и с каждым годом все хуже и хуже. Я надорвал его в горах Солт-Лейка, когда недоедал и не давал себе отдыхать. Но мое дело сделано, и мне теперь все равно, когда я умру. Я только желаю, чтобы кто-нибудь кроме меня знал, как все было. Не хочу, чтобы меня запомнили, как обычного убийцу.

Инспектор и оба детектива наскоро посовещались между собой, стоит ли разрешать ему рассказывать о себе.

— Как вы считаете, доктор, — спросил хозяин кабинета, — у него действительно так плохо с сердцем?

— Хуже не бывает, — ответил я.

— В таком случае я считаю, что наш долг в интересах правосудия выслушать его рассказ, — громко объявил инспектор. — Сэр, вы можете приступать к рассказу, но еще раз напоминаю, что ваши слова будут внесены в протокол.

— Если позволите, я сяду, — сказал пленник и опустился на стул. — Из-за этой аневризмы я очень быстро устаю, да и наша потасовка полчаса назад сил мне не прибавила. Я уже стою одной ногой в могиле, поэтому не стану вам лгать. Все, что я вам скажу, — абсолютная правда, и мне все равно, как вы используете то, что сейчас услышите.

С этими словами Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и приступил к своему удивительному рассказу. Говорил он спокойно, даже монотонно, как будто речь шла о самых банальных вещах. За точность изложения я ручаюсь, поскольку имел возможность свериться с записной книжкой Лестрейда, где рассказ задержанного был записан слово в слово.

— Для вас не имеет большого значения, почему я ненавидел этих мерзавцев, — начал Хоуп. — Достаточно того, что они погубили двух людей… Отца и дочь… За что и поплатились своей жизнью. Они совершили преступление слишком давно, и ни один суд не стал бы рассматривать это дело, если бы я решил предъявить официальное обвинение. Но только я знал, что они действительно виновны, поэтому решил сам стать им судьей, прокурором и палачом. Вы бы и сами так поступили, если бы оказались на моем месте и если вы настоящие мужчины.

Это было двадцать лет назад. Девушка, о которой я говорю, была моей невестой, но ее насильно выдали замуж за того самого Дреббера, отчего ее сердце не выдержало и она умерла. Когда она лежала в гробу, я снял с ее пальца обручальное кольцо и поклялся себе, что, умирая, этот выродок будет видеть это самое кольцо и думать о преступлении, за которое покаран. Я не расставался с этим кольцом. Вместе с ним я выслеживал Дреббера и его подельника на двух континентах, пока наконец не нашел их. Они надеялись, что у меня не хватит терпения и я все брошу, но просчитались. Если завтра я умру (что вполне вероятно), то умру с мыслью о том, что свое предназначение в этом мире я выполнил, и выполнил неплохо. Благодаря мне двоими негодяями на земле стало меньше. Мне больше нечего желать и не на что надеяться.

Они были богаты, а я беден, поэтому мне не так-то просто было за ними гоняться. Когда я приехал в Лондон, в кармане у меня не было ни гроша, так что мне пришлось подыскать себе работенку, чтобы не умереть с голоду. Я с детства привык иметь дело с лошадьми, поэтому пошел в службу проката кебов, и скоро меня приняли. Из заработков полагалось каждую неделю отдавать определенную сумму хозяину, остальное шло мне в карман. Правда, редко когда там было много денег, но я кое-как сводил концы с концами. Труднее всего было научиться ориентироваться в городе, потому что я видел много запутанных городов, но этот — настоящий лабиринт. Хорошо, что у меня всегда с собой карта. Если мне попадались какие-нибудь крупные гостиницы или вокзалы, тут уж я дорогу всегда находил.

Я не сразу вычислил, где обитают эти господа. Я обошел все отели и пансионы и все-таки нашел их. Они снимали комнаты в Камберуэлле, на той стороне Темзы. Как только я нашел их, я понял, что им от меня уже никуда не деться. Я отпустил бороду, так что, если бы мы случайно встретились, узнать меня они не могли. Я решил не спускать с них глаз, пока не подвернется случай сделать свое дело. На этот раз они не должны были от меня уйти.

А упустить я их мог в любую минуту. Куда бы они ни направлялись, я всегда следовал за ними. Иногда на кебе, иногда на своих двоих, но на кебе было лучше, потому что так они наверняка бы от меня не ушли. Только очень рано утром или глубокой ночью я мог хоть что-то зарабатывать, поэтому скоро задолжал своему хозяину. Но меня это не слишком волновало, потому что те, кого я искал, были у меня в руках.

Но они тоже оказались очень хитрыми. Наверное, эти псы почуяли неладное, потому что перестали выходить на улицу по одному и в темное время суток. Я две недели наблюдал за ними и ни разу не видел их порознь. Дреббер почти не бывал трезвым, но Стэнджерсон постоянно был начеку. День и ночь я следил за ними, но удобного случая все не выпадало. Я не отчаивался, потому что чувствовал, что время почти настало. Я боялся только того, что эта штука у меня в груди не выдержит, лопнет раньше времени и моя работа останется невыполненной.

И вот как-то раз вечером я ездил туда-сюда по Торки-террас, это улица, на которой они жили, так называлась, и увидел, как к двери их дома подкатил кеб. Сначала его загрузили багажом, потом вышли Дреббер со Стэнджерсоном, сели в него и уехали. Я поехал за ними, стараясь держаться подальше, чтобы меня не заметили. Я тогда очень разволновался, потому что подумал, что они собираются переезжать. Они доехали до Юстонского вокзала и сошли. Я оставил со своим кебом какого-то мальчишку и пошел за ними на платформу. Мне удалось услышать, как они спрашивали насчет поезда до Ливерпуля. Дежурный ответил им, что ливерпульский поезд только что ушел, а следующий будет лишь через несколько часов. Стэнджерсон, похоже, разозлился, а Дреббер, наоборот, даже обрадовался. В вокзальной толкучке мне удалось приблизиться к ним настолько, что я слышал буквально каждое их слово. Дреббер сказал, что он должен кое-куда съездить, закончить одно дельце. Но его дружок стал протестовать, начал напоминать ему, что они договорились все время держаться вместе. Дреббер сказал, что дело у него личное и он должен ехать один. Что на это ответил Стэнджерсон, я не расслышал, но после его слов Дреббер пришел в ярость. Он закричал Стэнджерсону, что тот всего лишь его слуга и работает на него, за что и деньги получает, и чтобы он не забывался и не указывал ему, что делать. Секретарь, видимо, решил, что переубеждать Дреббера бесполезно, и сказал, что будет ждать его в гостинице «Холидей», если он опоздает на последний поезд. На это Дреббер ответил, что вернется на вокзал до одиннадцати, и пошел к выходу.

Наконец настал миг, которого я так долго ждал. Мои враги были у меня в руках. Вместе они могли противостоять мне, но когда они разошлись — все! Оба были в моей власти! Но я не стал пороть горячку. Я уже давно все спланировал, к тому же месть не приносит удовлетворения, если обидчик не успевает понять, кто и за что нанес ему удар. Я продумал, как сделать так, чтобы тот, кому я мщу, узнал, за какой свой старый грех он расплачивается. Мне помогла случайность. За несколько дней до этого один джентльмен, которого я возил на Брикстон-роуд выбирать дом, обронил у меня в экипаже ключ. Тем же вечером он нашел меня, и я вернул ему ключ, но успел предварительно сделать слепок и изготовить дубликат. Таким образом у меня появилось единственное место в этом большом городе, где никто бы меня не потревожил в самый неподходящий момент. Но как заманить туда Дреббера? Этим вопросом я и занялся.

С вокзала он пошел пешком, заглянул в пару рюмочных, в последней просидел почти полчаса. Когда он оттуда вышел, походка у него была шатающаяся, в общем, было видно, что он порядком набрался. Прямо передо мной стоял экипаж, Дреббер в него влез, и они поехали. Я от них не отставал, нос моей лошади всю дорогу был буквально в каком-то ярде от его извозчика. Мы проехали через мост Ватерлоо, потом долго петляли по улицам и наконец, чему я очень удивился, снова оказались на Террас, с которой он уезжал. Я никак не мог понять, зачем это ему понадобилось туда возвращаться, но не стал отставать. Я остановил свой кеб ярдах в ста от дома. Дреббер вошел в дом, а его экипаж укатил своей дорогой. Будьте добры, дайте мне стакан воды. От рассказа у меня пересохло в горле.

Я налил ему воды, и Хоуп выпил стакан до дна.

— Спасибо, — он вернул мне стакан. — Так вот, я ждал его минут пятнадцать или около того, но потом из дома донесся такой шум, будто там началась драка. В следующую секунду дверь распахнулась и на пороге появились двое, один из них был Дреббер, второй — какой-то молодой парень, которого я никогда раньше не видел. Этот парень держал Дреббера за воротник и, когда они оказались у лестницы, так наподдал ему коленом под зад, что тот вылетел носом на улицу. «Пес шелудивый! — закричал ему вдогонку парень и даже тростью своей пригрозил. — Я тебя научу, как честную девушку оскорблять!» Парень так разошелся, что я подумал, что он сейчас проломит Дребберу голову своей дубинкой. Но этот трус со всех ног бросился наутек, как заяц. Он добежал до самого угла, но тут увидел мой кеб и заскочил в него. «Вези в гостиницу “Холидей”», — велел он мне.

Как только Дреббер оказался у меня в кебе, у меня от радости так заколотилось сердце, что я испугался, что оно не выдержит. Я ехал медленно, соображая, как лучше поступить. Я мог вывезти Дреббера за город и там, на какой-нибудь проселочной дороге поговорить с ним последний раз по душам. Я уже почти настроился так и сделать, когда он сам помог мне. Ему вдруг страшно захотелось выпить, поэтому он велел мне ехать к какому-нибудь кабаку. Когда я остановился, он сказал, чтобы я ждал, а сам вошел внутрь. Пробыл он там до закрытия, а когда вышел, еле на ногах держался, так что я понял, что партия уже выиграна.

Только не думайте, что я собирался спокойно порешить его. Дреббер того заслуживал, но я не мог заставить себя так поступить. Я давно решил, что предоставлю ему шанс остаться в живых, если он, конечно, захочет им воспользоваться. За время долгих скитаний по Америке мне однажды довелось поработать сторожем и уборщиком в лаборатории колледжа в Йорке. Один раз профессор читал там лекцию про яды и показывал студентам один, как он это назвал, алкалоид; он добыл его из какого-то яда для стрел, которым пользуются индейцы в Южной Америке, и яд этот такой сильный, что его мельчайшее зернышко вызывает мгновенную смерть. Я заметил пузырек, в котором хранился этот препарат, и, когда все разошлись, отлил немного себе. Фармацевт из меня никудышный, поэтому я просто пропитал этим веществом несколько маленьких легкорастворимых таблеток и каждую положил в отдельную коробочку с такой же таблеткой, только без яда. Я решил, что, когда настанет мой час, мои господа вынут из коробочек по таблетке, а я проглочу оставшиеся. Это будет так же опасно, как и стреляться через платок, только не так шумно. С того дня я не расставался с этими коробочками, и вот настало время воспользоваться ими.

Был уже почти час ночи, погода ужасно испортилась, поднялся сильный ветер, лило как из ведра. Но на душе у меня прямо-таки сияло солнце и пели птички. Я так радовался, что готов был кричать от счастья. Если бы кому-то из вас, джентльмены, пришлось, как мне, в один прекрасный день понять, что сейчас осуществится то, о чем ты мечтал долгие двадцать лет, вы бы меня поняли. Я закурил сигару, чтобы успокоить нервы, но руки у меня все равно дрожали, и в висках от возбуждения стучало, как молотком. Пока я ехал, мне казалось, что я вижу, как мне из темноты улыбаются старый Джон Ферье и красавица Люси. И я видел их лица так же отчетливо, как вас сейчас, джентльмены. Всю дорогу, пока я ехал до дома на Брикстон-роуд, они стояли у меня перед глазами по обе стороны лошади.

Вокруг не было ни души, и тишина стояла полная, только слышно было, как дождь капает. Я посмотрел в окошко на Дреббера. Его так развезло, что он заснул прямо у меня в кебе. Я подергал его за плечо. «Пора выходить», — сказал я. «Хорошо, хорошо», — проворчал он.

Думаю, Дреббер решил, что мы приехали к гостинице, которую он называл, потому что он кое-как выбрался из кеба и молча пошел следом за мной по тропинке, ведущей через сад к дому. Мне пришлось поддерживать его, чтобы он не свалился, потому что его все еще качало. Мы подошли к дому, я открыл дверь и пропустил его вперед. Клянусь вам, джентльмены, всю дорогу перед нами шли и отец с дочерью!

«Темно тут, как в аду», — сказал Дреббер, заходя в гостиную. «Сейчас станет светлее, — сказал я и зажег спичкой восковую свечу, которую захватил с собой. — Итак, Енох Дреббер, — я повернулся к нему и поднес свечу к лицу, чтобы ему было лучше видно. — Узнаешь меня?»

Несколько секунд он всматривался в меня пьяными глазами, но потом они округлились от ужаса и он весь затрясся, так что я понял, что мормон меня узнал. Он побагровел и отступил на шаг. Я заметил, что на лбу у Дреббера выступил пот, было даже слышно, как у него застучали зубы. Тут я привалился спиной к двери и рассмеялся, громко, от души. Я всегда подозревал, что месть будет сладкой, но не думал, что испытаю при этом такую радость.

«Пес поганый! — сказал я ему. — Я за тобой гонялся от Солт-Лейк-Сити до Санкт-Петербурга, но тебе всегда удавалось уйти. Теперь этой игре пришел конец, потому что кто-то один из нас не доживет до следующего дня».

Дреббер все отходил от меня, когда я говорил, и по его лицу я понял, что он считает меня сумасшедшим. А я тогда и был сумасшедшим. В висках у меня как будто отбойный молоток барабанил. Если бы из носа у меня не пошла кровь, меня точно хватил бы удар.

«Что ты теперь думаешь о Люси Ферье?! — воскликнул я, закрыл дверь и помахал у него перед носом ключом. — Ты долго ждал расплаты, но ее час наконец настал».

У этого труса задрожали губы, когда я говорил. Он стал бы умолять о пощаде, если бы не знал, что это бесполезно. «Ты убьешь меня?» — промямлил он. «Никакого убийства не будет, — ответил я. — Разве убить бешеную собаку — это убийство? Разве в тебе проснулась жалость, когда ты оттаскивал мою бедную невесту от отца, убитого у нее на глазах, чтобы бросить в свой мерзкий гарем?» — «Я не убивал ее отца!..» — закричал он.

«Но ты погубил несчастную девушку, — перебил его я и ткнул ему в нос коробочку. — Пусть Господь Бог рассудит нас. В одной таблетке смерть, в другой — жизнь. Выбирай и глотай. Я проглочу вторую. Посмотрим, есть ли в этом мире справедливость или все зависит от случайности».

Дреббер отшатнулся и начал упрашивать о пощаде, пока я не приставил к его горлу нож. Только тогда он подчинился. Я проглотил вторую таблетку, и мы минуту, или даже больше, стояли и молча смотрели друг на друга, не зная, кому из нас суждено умереть, а кому — остаться в живых. Никогда я не смогу забыть, как изменилось его лицо, когда он почувствовал боль. Я захохотал и поднес к его лицу обручальное кольцо с пальца Люси. Все произошло буквально за секунду, потому что действие алкалоида почти мгновенно. Дреббер скривился от боли, выбросил вперед руки, покачнулся, потом захрипел и повалился на пол. Я перевернул его ногой и приложил руку к груди, чтобы услышать, не бьется ли его сердце. Сердце не билось. Он умер!

У меня из носа текла кровь, но я не обращал на это внимания. Не знаю, почему я решил что-то написать ею на стене. Может быть, мне тогда показалось, что это запутает полицию. Мне было так хорошо и легко. Я вспомнил, что в Нью-Йорке как-то нашли труп одного немца, над которым было написано «RACHE». Тогда все газеты писали, что в его убийстве, наверное, замешаны тайные организации. Ну, я и решил, что то, что поставило в тупик ньюйоркцев, должно поставить в тупик и лондонцев. Поэтому я обмакнул палец в собственную кровь, нашел удобное место на стене и написал то же самое. Потом я вышел из дома и направился к своему кебу.

Погода была такая же ужасная, и вокруг по-прежнему никого не было. Я уже отъехал на какое-то расстояние, когда опустил руку в карман, в котором всегда носил колечко Люси, и обнаружил, что его там нет. Меня точно молнией ударило, ведь это была единственная вещь, которая осталась у меня в память о ней. Я решил, что, наверное, оно выпало из кармана, когда я наклонялся над Дреббером, развернул лошадь и поехал обратно. Остановился на соседней улице и ринулся к дому… потому что готов был пожертвовать всем чем угодно, только бы вернуть кольцо. Так вот, подбежал я к воротам, а мне навстречу выходит полицейский. Пришлось мне притвориться пьяным в стельку, чтобы он ничего не заподозрил.

Вот так Енох Дреббер встретил свою смерть. Мне оставалось только сделать то же самое со Стэнджерсоном, чтобы поквитаться за Джона Ферье. Я знал, что Стэнджерсон дожидается своего дружка в «Холидей», поэтому весь день крутился вокруг гостиницы, но он так и не вышел. Наверное, он что-то заподозрил, когда Дреббер не приехал, как они договаривались. Этот Стэнджерсон всегда был хитрой лисой, но думая, что он сможет спастись от меня, если не будет выходить из дому, он глубоко ошибался. Я скоро выяснил, где окно его спальни, и на следующее утро, очень рано, когда только-только начало светать, взял одну из лестниц, которые лежали на заднем дворе гостиницы, приставил к стене и влез в его номер. Я разбудил Стэнджерсона и сказал, что настало время расплатиться за жизнь, которую он отнял много лет назад. Я описал ему, как умер Дреббер, и тоже предложил выбрать одну из таблеток. Но, вместо того, чтобы воспользоваться шансом, Стэнджерсон вскочил с кровати и вцепился мне в горло. Защищаясь, я ударил его ножом в сердце. Все равно он бы умер, потому что судьба никогда не позволила бы ему выбрать безопасную таблетку.

Мне мало что остается добавить, да и устал я сильно. Я еще день-два поработал, собираясь скопить деньжат, чтобы вернуться в Америку. Я стоял без дела во дворе, где наши ребята отдыхают и чистят кебы, когда туда прибежал оборванный мальчишка и спросил, есть ли здесь извозчик по имени Джефферсон Хоуп, его кеб, мол, заказан по адресу Бейкер-стрит, 221-Б. Я ничего такого не заподозрил и поехал по указанному адресу, зашел в дом, и в ту же секунду вот этот молодой человек защелкнул у меня на руках стальные браслеты и меня упаковали, как теленка. Вот и вся история, джентльмены. Вы можете называть меня убийцей, но я считаю себя таким же вершителем правосудия, как и вы.

Рассказ Хоупа был таким захватывающим, и говорил он так увлеченно, что все поневоле притихли и не прерывали его вопросами. Даже у профессиональных детективов, которые знают все о природе преступлений, история этого человека вызвала немалый интерес. Когда он замолчал, на несколько минут воцарилась тишина, лишь Лестрейд шуршал карандашом, внося последние заметки в свою записную книжку.

— У меня остался лишь один вопрос, — наконец заговорил Шерлок Холмс. — Кто ваш помощник, который приходил за кольцом по моему объявлению?

Наш пленник лукаво подмигнул моему другу и сказал:

— Я могу раскрыть все свои секреты, но не стану подставлять других. Увидев в газете ваше объявление, я подумал, что это может быть ловушка, а может быть, и правда кто-то нашел мое колечко. Один мой товарищ вызвался сходить и выяснить это. Думаю, вы не станете спорить, что он провел вас довольно ловко.

— Несомненно, — искренне согласился Холмс.

— Ну что ж, джентльмены, — серьезно сказал инспектор. — Мы обязаны действовать в рамках закона. В четверг задержанный предстанет перед судом, ваше присутствие также обязательно. Ну а пока он посидит у меня.

Инспектор позвонил в колокольчик, и двое полицейских вывели Джефферсона Хоупа из кабинета. Мы же с Шерлоком Холмсом вышли из участка, взяли кеб и поехали обратно на Бейкер-стрит.

Глава VII. Заключение

Всех, кто принимал участие в этом деле, предупредили, что слушание состоится в четверг, но, когда четверг наступил, нам так и не пришлось давать показания. Судия более высокой категории взял дело в свои руки, и Джефферсон Хоуп предстал перед судилищем более строгим и справедливым, чем любой людской суд. Вечером того же дня, когда Хоуп был схвачен, его аневризма лопнула, и наутро его нашли на полу камеры мертвым.

На лице его застыла счастливая улыбка, как будто, умирая, он думал о том, что прожил жизнь не зря и полностью исполнил свое предназначение.

— Его смерть станет ударом для Грегсона с Лестрейдом, — заметил Холмс, когда мы вечером следующего дня обсуждали это дело. — Теперь им не удастся выставить себя героями.

— Не понимаю, какое они вообще имеют отношение к его задержанию, — пожал плечами я.

— К сожалению, совершенно не важно, что ты сделал в этом мире, — горько вздохнул мой товарищ. — Важно то, что о тебе думают люди. Но ничего, — помолчав, уже более веселым тоном добавил он. — Я рад, что столкнулся с этим делом. Это лучшее из дел, которые мне приходилось распутывать. Хоть оно и было чрезвычайно простым, я вынес для себя несколько бесценных уроков.

— Простым! — поразился я.

— Да, вряд ли его можно определить как сложное. — Мое удивление, похоже, позабавило Шерлока Холмса. — И доказательством его простоты служит то, что я без посторонней помощи, применив лишь самые обычные методы дедукции, сумел задержать преступника в течение трех дней.

— Да, действительно, — не мог не согласиться я.

— Я вам уже объяснял, что чем необычнее кажется дело, тем проще его раскрыть. Распутывая подобные дела, главное — суметь представить себе причинно-следственные связи в обратном порядке. Это весьма действенный метод и весьма несложный, но им мало кто пользуется. В повседневной жизни полезнее продумывать события наперед, поэтому метод обратного продумывания забывается. На каждого человека, способного мыслить аналитически, приходится пятьдесят таких, кто мыслит синтетически.

— Признаюсь, я не совсем вас понимаю, — сказал я.

— Я на это и не рассчитывал. Попробую объяснить. Большинство людей, если описать цепочку событий, в состоянии определить, что будет в конце. То есть они могут сопоставить причины событий и вывести из них следствие. Но есть и такие люди, которые, если описать им следствие, могут в голове вывести последовательность событий, которые и привели к такому результату. Именно такую способность я подразумеваю, говоря об обратном продумывании, или аналитическом мышлении.

— Ясно, — сказал я.

— Наше дело как раз и было из разряда таких, в которых налицо результат, а все остальное нужно домыслить самому. Теперь, если позволите, я опишу вам ход моих рассуждений. Начнем с самого начала. К дому я, как вы знаете, подошел пешком и не зная о предстоящем деле ровным счетом ничего. Естественно, я начал с того, что осмотрел мостовую у дома. На ней, как я уже объяснял, я обнаружил явственные следы кеба, которые могли появиться там только ночью, это подтвердили свидетели. То, что это был именно кеб, а не частный экипаж, я определил по расстоянию между колесами. Обычные лондонские кебы намного ýже господских карет.

Это было первое звено цепи. Потом я медленно направился по дорожке, ведущей через сад к дому, которая, к счастью, оказалась немощеной, что значительно упростило задачу. На глинистой земле прекрасно отпечатываются все следы. Вам, несомненно, эта тропа показалась не более чем длинной истоптанной полосой грязи, но для моего тренированного глаза каждый отпечаток на ней имел значение. Не существует в сыщицком деле искусства более важного и более забытого, чем умение читать следы. Хорошо, что я всегда очень серьезно относился к этому и благодаря большой практике умение распознавать следы стало моей второй натурой. Вся тропинка была истоптана полицейскими, но были видны и отпечатки ног двух мужчин, которые первыми прошли через сад. То, что они прошли по дороге первыми, определить было несложно, потому что в некоторых местах их следы были полностью затоптаны другими. Таким образом я получил второе звено, рассказавшее мне о том, что ночных посетителей было двое, один очень высокий (об этом я заключил по длине его шага), второй — элегантно одетый, если судить по небольшим изящным отпечаткам его ботинок.

Последнее заключение было подтверждено, когда мы вошли в дом. Мужчина в элегантных ботинках лежал там на полу, то есть убийство совершил высокий, если, конечно, убийство имело место. На теле трупа не было ран, но его испуганное лицо говорило о том, что он знал, что умрет. У тех, кто умирает от болезней сердца или по каким-либо другим естественным причинам, никогда не бывает на лице испуганного выражения. Обнюхав губы трупа, я уловил легкий кисловатый запах и заключил, что его силой заставили принять яд. Опять же, выражение ненависти и страха на лице несчастного подсказало мне, что его именно заставили. Я пришел к такому выводу методом исключения, потому что никакая иная версия не объясняла факты. Насильственное введение яда в организм в криминалистике дело не новое. Любой токсиколог[58] знаком с делами Дольского в Одессе и Летурье в Монтпилиере[59].

И тут перед нами встает вопрос о мотивах преступления. Ограбление не было целью убийцы, поскольку ничего не взяли. Тогда что же, политика или женщина? Этот вопрос мне и нужно было решить. С самого начала я склонялся ко второй версии. Убийцы, выполняющие политические заказы, стараются сделать свое дело как можно быстрее и исчезнуть, но в нашем случае убийство было тщательно продумано, убийца очень волновался, он оставил следы по всей комнате, то есть пробыл там довольно долго. Раз убийца проявил такую заинтересованность в деле, скорее всего, это преступление было совершено по личным мотивам, а не политическим. Когда обнаружилась надпись на стене, я только укрепился в своем мнении. Это явно было сделано, чтобы пустить расследование по ложному следу. Ну а когда нашлось кольцо, все стало на свои места. Убийца с его помощью напомнил жертве о некой мертвой или исчезнувшей женщине. Именно поэтому я и спросил Грегсона, оговаривал ли он какие-то особые детали из прошлого мистера Дреббера в телеграмме в Кливленд. Если помните, он ответил отрицательно.

Потом я провел тщательный осмотр всей комнаты, который подтвердил мои выводы относительно роста убийцы и дал мне информацию о трихинопольской сигаре и длине его ногтей. К тому времени я уже понял, что кровь, которая была на полу, пошла у него из носа от волнения — следов борьбы не было. Капли крови совпадали с его следами. У здоровых людей от эмоционального возбуждения кровь из носа идет редко, разве только у очень полнокровных. Поэтому я рискнул предположить, что преступник — крепкий мужчина с красным лицом. В дальнейшем мои выводы подтвердились.

Когда мы вышли из дома, я сделал то, о чем не подумал Грегсон. Я телеграфировал главе кливлендской полиции и попросил его выяснить обстоятельства брака Еноха Дреббера. Его ответ поставил точку. Он сообщил, что Дреббер уже обращался к властям с просьбой защитить его от старого соперника, некоего Джефферсона Хоупа, и этот самый Хоуп в настоящее время находится в Европе. Для меня загадка была решена. Все, что оставалось сделать, это поймать преступника.

Я сразу понял, что человек, который зашел в дом вместе с Дреббером, сам привез его на кебе. Следы на мостовой свидетельствовали о том, что лошадь отошла от того места, где кеб остановился, а это было бы невозможно, если бы она была под присмотром. Куда же мог отлучиться кебмен? Только в дом. К тому же ни один здравомыслящий человек не станет совершать заранее спланированное преступление в присутствии третьего лица, которому наверняка нельзя доверять. И наконец, если предположить, что один человек вознамерился следить за передвижениями другого по всему Лондону, более надежного способа, чем сделаться кебменом, не существует. Все это и привело меня к заключению, что Джефферсона Хоупа следует искать среди извозчицкой братии столицы. Если он был кебменом, не было никаких оснований предполагать, что он сменил место работы. Представьте себя на его месте. Зачем внезапными переменами привлекать к себе лишнее внимание? Лучше хотя бы временно продолжать выполнять свои обычные обязанности. Нет никаких причин думать, что он жил здесь под вымышленным именем. Зачем менять себе имя в стране, в которой тебя и так никто не знает? Поэтому я созвал свой сыскной отряд из уличных беспризорников, дал им задание систематически обходить всех владельцев служб проката кебов в Лондоне, пока не будет найден интересующий меня человек. В том, как они прекрасно справились с заданием и как скоро я смог этим воспользоваться, вы совсем недавно имели возможность убедиться. Убийство Стэнджерсона было полной неожиданностью, но предотвратить его в любом случае было невозможно. Благодаря ему, как вы знаете, мне в руки попали таблетки, о существовании которых я уже и так догадывался. Видите, все расследование — не более чем непрерывная цепочка логических рассуждений.

— Поразительно! — воскликнул я. — Я считаю, что люди должны узнать о ваших заслугах! Опубликуйте отчет об этом деле или что-нибудь в этом роде. Если не хотите сами, это сделаю я.

— Делайте что хотите, доктор, — пожал плечами Холмс. — Вот взгляните! — Он протянул мне газету. — Что вы на это скажете?

Это была сегодняшняя «Эхо», и заметка, на которую он указал, была посвящена как раз нашему делу.

«Со смертью Джефферсона Хоупа, — говорилось в ней, — публика лишилась возможности стать свидетелем расследования скандального убийства господ Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона, в котором обвинялся покойный. Возможно, что теперь подробности этого дела так никогда и не всплывут, хотя из надежных источников нам стало известно, что причиной этого преступления была старая вражда, замешанная на мормонизме и некой романтической истории. Обе жертвы в молодости состояли в обществе Святых последнего дня. Хоуп, бывший заключенный, также вырос в Солт-Лейк-Сити. Если дело и не вызовет резонанса, то, по крайней мере, послужит наглядным примером умелой и слаженной работы нашей сыскной полиции и напомнит всем иностранцам, что, прежде чем воспользоваться гостеприимством британской земли, следует сперва уладить свои конфликты на родине. Ни для кого не секрет, что заслуга в поимке опасного преступника целиком принадлежит известным сыщикам, господам Лестрейду и Грегсону, которые являются гордостью Скотленд-Ярда. Убийцу схватили в квартире некоего мистера Шерлока Холмса, начинающего детектива-самоучки, который также проявил определенные способности при расследовании этого дела. Если он продолжит работать с такими признанными мастерами сыскного дела, возможно, со временем и ему передастся частичка их таланта. Ожидается, что в ближайшем будущем заслуги офицеров будут должным образом вознаграждены».

— Разве, когда мы начинали, я не говорил, что этим все и закончится?! — весело воскликнул Холмс. — Вот вам результат нашего «Этюда в багровых тонах»: их заслуги будут вознаграждены!

— Не берите в голову! — ответил я. — Все факты записаны в моих дневниках, и общественность узнает о вашей истинной роли в этом деле. Пока что я посоветую вам наслаждаться осознанием успеха. Как говорил римский скряга:

«Populus me sibilat, at mihi plaudo Ipse domi simul ac nummos contemplar in arca»[60].

42 Сьерра-Невада — горный хребет в системе Кордильер на юго-западе США, Небраска — штат на севере США. Йеллоустоун — река в США, правый приток Миссури. Название Колорадо носят плато в горном массиве Кордильеры, две реки на юге и штат на западе в США. По всей видимости, здесь имеется в виду одна из рек.

43 Поуни, черноногие — индейские народности.

44 Чапарали — невысокие засухоустойчивые кустарники.

45 Рио-Гранде — река на юге США.

46 Джозеф Смит (1805—1844) — основатель мормонской церкви, автор «Книги Мормона», в которой изложил религиозные положения мормонской веры.

47 Мормоны («Святые последнего дня») — члены религиозной секты, в основе учения которой лежат по-своему понятые и интерпретированные христианские доктрины.

48 Сион — священный холм в Иерусалиме, где, согласно Библии, находилась резиденция Давида, царя Израильско-Иудейского государства в конце XI века — около 950 года до н. э., а также стоял храм Яхве. Здесь: земля обетованная, долгожданная.

49 Бригам Янг (1801—1877) — глава мормонов после смерти Джозефа Смита.

50 Солт-Лейк-Сити — город на западе США, административный центр штата Юта. Основан в 1847 году мормонами, стал их религиозным центром.

51 Святые последнего дня — самоназвание мормонов. (Примеч. пер.)

52 Траппер — охотник на пушного зверя в Северной Америке. Чаще всего пользовался для этого западнями (англ. trap — западня, ловушка).

53 Гебер С. Кэмбелл в одной из своих проповедей использует это ласковое слово, упоминая о сотне своих жен. (Примеч. автора.)

54 Вашо — индейская народность. Любопытно, что вожди племен вашо подобно мормонам практиковали многоженство.

55 Карсон-Сити — столица американского штата Невада.

56 В 1 миле 1 километр 609 метров.

57 Аневризма (от греч. aneurysma — расширение) — местное расширение просвета артерии вследствие повреждения или изменения ее стенок.

58 Токсикология (греч. toxikon — яд и logos — слово, понятие, учение) — раздел медицины, изучающий свойства и действия ядов на организм и изыскивающий средства лечения, а также предотвращения отравлений.

59 Монтпилиер — столица американского штата Вермонт.

60 «Пусть их освищут меня, говорит, но зато я в ладоши

Хлопаю дома себе, как хочу, на сундук свой любуясь».

Гораций. Сатиры, 1, строки 66—67.

Знак четырех

Глава I. Наука делать выводы

Шерлок Холмс взял с каминной полки пузырек, вытащил из аккуратного сафьянового чехла шприц, длинными белыми нервными пальцами приладил тонкую иглу и закатил рукав на левой руке. Какое-то время он задумчиво смотрел на свое мускулистое предплечье, густо покрытое крохотными следами от прежних уколов, потом ввел иглу в вену, надавил на маленький поршень и с долгим удовлетворенным вздохом откинулся на спинку бархатного кресла.

Уже много месяцев три раза в день я был свидетелем этого действа, даже привык, но ни в коем случае не смирился. Напротив, пагубная привычка моего друга раздражала меня все больше и больше, мысль о том, что мне не хватает решительности протестовать, не давала мне спать спокойно. Сколько раз я обещал себе поговорить с Холмсом начистоту, но что-то в его характере, какая-то особенная бесстрастность, невозмутимость делала его человеком, в обращении с которым ни о каких вольностях не могло быть и речи.

Его огромный талант, безупречные манеры и прочие многочисленные достоинства, с которыми я был знаком не понаслышке, заставляли меня чувствовать неуверенность в себе и отбивали охоту вступать с ним в спор.

Не знаю, что подействовало на меня в то утро, то ли лишний бокал бургундского за завтраком, то ли приступ отчаяния, но я вдруг почувствовал, что больше не могу сдерживаться.

— Сегодня у вас что? — спросил я. — Морфий или кокаин?

Холмс оторвался от старой, набранной готическим шрифтом книги и вяло поднял на меня глаза.

— Кокаин, — сказал он. — Семипроцентный… раствор. Не хотите попробовать?

— Благодарю покорно, — резко сказал я. — Мой организм еще не окреп после Афганистана, лишние нагрузки ему ни к чему.

Моя горячность его рассмешила.

— Возможно, вы и правы, Ватсон, — улыбнулся Холмс. — Наверное, вещество это имеет пагубное физическое воздействие. Однако при этом происходит такая мощная стимуляция и очищение мозга, что побочные эффекты можно не принимать во внимание.

— Но подумайте только, — вскипел я, — какую цену вы за это платите! Может быть, мозг ваш, как вы говорите, и приходит в возбужденное состояние, но в организме-то от этого происходят неестественные, нездоровые процессы, в том числе и усиление обмена веществ, что в конце концов может закончиться постоянным упадком сил. А о том, какая потом наступает реакция, вы забыли? Нет, игра эта не стоит свеч. Ради минутного удовольствия вы рискуете навсегда утратить свой великий дар. Помните, сейчас я говорю не только как друг, но и как врач, который в некотором роде отвечает за ваше здоровье.

Холмс нисколько не обиделся. Наоборот, с видом человека, расположенного к разговору, он соединил кончики пальцев и уперся локтями в ручки кресла.

— От долгого простоя, — сказал он, — мой мозг восстает. Дайте мне загадки, предоставьте работу, найдите самые сложные шифры или самые запутанные головоломки, и я окажусь в своей стихии. Тогда мне больше не понадобятся искусственные стимуляторы. Но скучное размеренное существование я ненавижу. Мой мозг требует работы. Именно поэтому я и выбрал себе такую профессию… Вернее, создал ее, поскольку во всем мире я такой один.

— Единственный на весь мир частный детектив? — удивился я.

— Единственный на весь мир частный детектив-консультант, — уточнил мой друг. — В криминалистике я — последняя и высшая инстанция. Когда Грегсон, Лестрейд или Этелни Джонс заходят в тупик (а это, кстати сказать, их обычное состояние), дело выносится на мой суд. Я, как эксперт, изучаю факты и высказываю мнение специалиста. И за свою помощь я ничего не прошу. В газетах мое имя не гремит. Лучшей наградой для меня служит возможность применить на практике свои своеобразные таланты. Да вы и сами могли видеть, как я работаю, вспомните дело Джефферсона Хоупа.

— Это точно, — поддержал я его. — Никогда в жизни я так не удивлялся, как тогда. Я даже описал эти события в небольшой повести и выпустил ее под несколько странным названием «Этюд в багровых тонах».

Холмс уныло покачал головой:

— Я как-то брал в руки эту брошюру. Если честно, не могу вас похвалить. Дедукция является точной наукой, или должна быть таковой, и относиться к ней нужно серьезно, без лишней чувствительности, как это сделали вы. Представьте себе, что кто-то вплел романтическую историю или любовный треугольник в пятый постулат Эвклида. У вас получился примерно такой же результат.

— Но ведь в деле Джефферсона Хоупа действительно присутствовала романтическая история, — запротестовал я. — Я же не мог исказить факты.

— Некоторые факты нужно было опустить или, по крайней мере, уделить им не так много внимания. Во всем этом деле единственным заслуживающим упоминания пунктом была та любопытная цепочка логических выводов, которая привела меня от следствий к причинам, в результате чего преступление и было раскрыто.

Признаться, меня сильно огорчила эта критика, тем более что повесть-то я написал специально, чтобы сделать Холмсу приятное. Кроме того, его эгоистичная уверенность в том, что каждая строчка моего сочинения должна была быть посвящена исключительно ему и его методу, меня порядком раздражала. За годы, проведенные на Бейкер-стрит, под одной крышей с Шерлоком Холмсом, я не раз замечал, что за взвешенным характером моего друга и его вечной привычкой поучать скрывается тяга к тщеславию. Но я решил все-таки не высказывать эти мысли вслух. С отрешенным видом я стал массировать раненую ногу. Когда-то в нее угодила пуля, выпущенная из афганского джезайла, и, хоть я и не утратил возможности ходить, при каждой перемене погоды рана сильно болела.

— Недавно я стал работать и на континенте, — немного помолчав, сказал Холмс, набивая свою старую вересковую трубку. — На прошлой неделе ко мне за консультацией обратился Франсуа Ле Виллар, который, вы, наверное, слышали, с некоторых пор считается одним из лучших детективов Франции. Он наделен кельтской смекалкой, но ему не хватает практических знаний в очень многих областях, а без этого он не сможет развиваться дальше. Дело касалось одного завещания, и в нем было несколько довольно любопытных особенностей. Я указал Виллару на два похожих случая, происшедших в Риге в 1857 году и в Сент-Луисе в 1871, что и подсказало ему верное решение. Вот письмо с благодарностью от него, которое я получил сегодня утром.

Мой друг бросил на стол помятый листок бумаги с иностранными водяными знаками. Я пробежал глазами сие послание, изобилующее восторженными словами, пересыпанное всевозможными «magnifique», «coup-de-maitre» и «tour-de-force», свидетельствующими о неподдельном восхищении француза.

— Похоже на письмо ученика наставнику, — заметил я.

— О, Виллар переоценивает мою помощь, — отмахнулся Шерлок Холмс. — Он сам достаточно талантлив. У него есть два из трех необходимых идеальному сыщику качеств. Он умеет наблюдать и делать выводы. Единственное, чего ему не хватает, — знания, а это дело наживное. Сейчас он переводит на французский мои работы.

— Ваши работы?

— А вы разве не знали? — рассмеялся Холмс. — Да, признаюсь, есть такой грех. Я написал несколько монографий по техническим вопросам. Например, «Об отличиях между пеплом различных сортов табака». В этой монографии я описываю сто сорок видов сигарного, сигаретного и трубочного табака. Издание снабжено цветными иллюстрациями. Тема эта постоянно всплывает на уголовных судах, поскольку табачный пепел может иметь огромное значение как улика. Вот, скажем, если вам точно известно, что какое-то убийство было совершено человеком, курившим индийский табак, это ведь наверняка уменьшит поле для поисков. Опытному глазу разница между черным пеплом индийского трихинопольского табака и белыми хлопьями «птичьего глаза» видна так же, как разница между капустой и картошкой.

— Ваше умение замечать мелочи всегда меня поражало, — заметил я.

— Я просто понимаю, насколько они важны. Еще я написал монографию о том, как читать следы, где упомянул и об использовании гипса для снятия слепков. Есть еще одна любопытная работа о влиянии профессии человека на форму руки, снабженная литографиями отпечатков рук кровельщиков, матросов, резчиков коры пробкового дерева, композиторов, ткачей и шлифовальщиков алмазов. Мои работы имеют огромное практическое значение для детективов, относящихся к своей профессии как к науке… Последняя — особенно в тех случаях, когда нужно опознать труп или выяснить, чем раньше занимался преступник. Однако я вас уже утомил рассказом о своем увлечении.

— Вовсе нет, — искренне возразил я. — Мне это очень интересно, особенно потому, что я имею возможность наблюдать применение этих знаний на практике. Но вот вы только что разграничили умение наблюдать и умение делать выводы. Однако наверняка одно в какой-то мере предполагает другое.

— Не совсем так, — сказал Холмс, устраиваясь поудобнее в кресле и выпуская густое голубоватое кольцо дыма из трубки. — Например, я вижу, что сегодня утром вы побывали в почтовом отделении на Уигмор-стрит, но лишь благодаря умению делать выводы я узнал, что вы ходили туда затем, чтобы отправить телеграмму.

— Верно! — воскликнул я. — И то, и то в точку! Хотя, если честно, я совершенно не понимаю, как вы об этом догадались. Решение сходить туда пришло мне внезапно, и я никому об этом не рассказывал.

— Это было просто, — улыбнулся он, видя мое удивление. — Настолько просто, что тут и объяснять нечего. Хотя этот пример действительно служит хорошей иллюстрацией того, где проходит граница между умением наблюдать и умением делать выводы. Я видел, что к вашей подошве прилип маленький красноватый комок земли. Прямо напротив почты на Сеймур-стрит ремонтируют дорогу, там сняли покрытие с тротуара и разбросали землю, так что зайти в здание, не наступив на грязь, почти невозможно. Земля в этом месте имеет красноватый оттенок, который, насколько мне известно, больше нигде в округе не встречается. Вот то, что дало мне умение наблюдать. Остальное — результат логических размышлений.

— И как же вы пришли к выводу, что я посылал телеграмму?

— Ватсон, я же все утро просидел напротив вас. Если бы вы писали письмо, я бы это заметил. В ящике вашего стола, который вы забыли задвинуть, я вижу блок марок и толстую пачку почтовых открыток. С какой еще целью вы могли ходить на почту, если не для того, чтобы послать телеграмму? Отбросьте маловероятные объяснения, то, что останется, и будет правдой.

— В этом случае все действительно так, — подумав, согласился я. — Но, как вы сами говорите, случай этот был простейшим. Вы не сочтете меня навязчивым, если я предложу вам задачку посложнее?

— Напротив! — сказал Холмс. — Это избавит меня от второй дозы кокаина. Я с радостью возьмусь за любую задачу, которую вы мне предложите.

— Вот вы как-то говорили, что на любой вещи, которой человек пользуется ежедневно, остаются отметины и опытному наблюдателю они могут рассказать все о ее владельце. Недавно ко мне попали вот эти часы. Не могли бы вы сказать, кто был их предыдущим владельцем и каковы были его привычки?

Я передал ему часы, признаться, не без внутреннего ехидства, поскольку считал, что ничего у него не получится, и думал, что это станет моему другу хорошим уроком за тот менторский тон, которым он иногда разговаривал. Он взвесил часы в руке, внимательно осмотрел циферблат, открыл заднюю крышку и изучил механизм, сначала невооруженным глазом, потом через мощную линзу. Я едва сдерживал улыбку, видя, с каким печальным лицом он захлопнул крышку и вернул мне часы.

— Сказать почти ничего нельзя, — заметил Холмс. — Часы недавно побывали в мастерской, их там почистили, что лишило меня главных оснований для выводов.

— Вы правы, — сказал я. — Их почистили перед тем, как послать мне.

Мысленно же я обвинил своего друга в том, что он воспользовался самым очевидным и неубедительным предлогом, чтобы оправдать свой провал.

— Хоть результаты моих исследований и оказались неудовлетворительными, кое-что я сказать все же могу, — произнес он, устремив в потолок отсутствующий взгляд. — Поправьте меня, если я в чем-нибудь ошибусь. Насколько я могу судить, часы эти раньше принадлежали вашему старшему брату, а он унаследовал их от отца.

— Об этом вы, несомненно, догадались по буквам «Г» и «В», выгравированным на задней крышке?

— Верно. С буквы «В» начинается ваша фамилия. Судя по дате, часы изготовлены почти пятьдесят лет назад, гравировка была сделана тогда же, то есть часы принадлежали человеку старшего поколения. Подобные вещи обычно передаются по наследству старшему сыну, который чаще всего носит то же имя, что и отец. Если не ошибаюсь, отец ваш умер много лет назад, следовательно, часами владел ваш старший брат.

— Пока все правильно. Что-нибудь еще можете добавить?

— Брат ваш был человеком неряшливым… очень неряшливым и легкомысленным. У него была возможность хорошо устроиться в жизни, но он не сумел ею воспользоваться, жил в нищете (правда, деньги у него время от времени водились), потом начал пить и умер. Это все, что мне удалось установить.

Я вскочил с кресла и стал, прихрамывая, нервно ходить по комнате, негодующе стискивая кулаки.

— Как вам не стыдно, Холмс! — воскликнул я. — Не думал, что вы можете опуститься до такого. Вам кто-то рассказал о судьбе моего несчастного брата, а теперь вы делаете вид, что узнали все это только что. Неужели вы надеетесь, что я поверю, будто вы все это узнали по его старым часам! Это жестоко и, честно говоря, попахивает шарлатанством.

— Дорогой доктор, — мягко сказал Холмс, — прошу, примите мои извинения. Рассматривая это дело как абстрактную проблему, я забыл, насколько близка и тяжела для вас может быть эта тема. Но, уверяю вас, до того, как вы показали мне эти часы, я даже не знал, что у вас был брат.

— Так каким же чудесным образом вы умудрились обо всем этом узнать? Все, что вы рассказали, до малейшей детали, — истинная правда.

— Мне просто повезло. Я всего лишь выбирал наиболее правдоподобное объяснение тому, что вижу. Я и не думал, что все так совпадет.

— То есть это была не случайная догадка?

— Нет-нет. Я никогда не полагаюсь на случайные догадки. Это порочная привычка… разрушительная для навыков логического мышления. Вам все это показалось странным только потому, что вы не имели возможности наблюдать за ходом моих мыслей, к тому же не замечаете частностей, на основании которых строятся общие выводы. Вот, к примеру, я начал с утверждения, что ваш брат был неряшливым. Стоит присмотреться к нижней части корпуса часов, и вы увидите не только две вмятины, но и многочисленные царапины, появившиеся от привычки носить другие твердые предметы (например, монеты или ключи) в том же кармане. Не так уж сложно догадаться, что человек, который так легкомысленно относится к часам за пятьдесят гиней, скорее всего не отличается аккуратностью. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что, раз человек получил в наследство столь дорогой предмет, то и само наследство было немаленьким.

Я кивком дал понять, что согласен с его выводами.

— Работники английских ломбардов очень часто, принимая часы, выцарапывают иглой на внутренней стороне крышки номер квитанции. Это намного удобнее, чем клеить ярлык, так номер не потеряется и его невозможно подменить. Через лупу я сумел рассмотреть на крышке не меньше четырех таких номеров. Вывод: ваш брат часто оказывался на мели. Второй вывод: иногда ему случалось разбогатеть, иначе он не смог бы выкупить часы. И наконец, взгляните сами на внутреннюю сторону крышки, туда, где находится отверстие для ключа. Видите тысячи царапин вокруг отверстия? Это следы от ключа. Скажите, трезвый человек может так промахиваться? Ни у одного пьяницы вы не найдете часов без подобных отметин. Когда выпивший человек заводит часы на ночь дрожащими руками, ключ оставляет такие царапины. Что же тут таинственного?

— Теперь все ясно как божий день, — сказал я. — Простите, что отнесся к вам так несправедливо. Мне бы следовало больше доверять вашим удивительным способностям. Могу ли я узнать, в настоящее время вы расследуете какое-нибудь дело?

— Нет. Отсюда и кокаин. Я не могу без умственной работы. Зачем вообще жить, если не нужно думать? Посмотрите в окно. Видите, как желтый туман сгущается на улицах и обволакивает унылые серые дома? Что может быть более скучным и материальным? Скажите, доктор, какой смысл обладать силой, но не иметь возможности ее применить? Преступления стали неинтересными, жизнь нудной. В мире не осталось ничего, кроме скуки.

Я уже открыл рот, чтобы ответить на сию тираду, но тут раздался решительный стук в дверь и в комнату вошла наша квартирная хозяйка с медным подносом, на котором лежала визитная карточка.

— К вам юная леди, — обратилась миссис Хадсон к моему другу.

— Мисс Мэри Морстен, — прочитал он. — Хм! Такого имени я не помню. Попросите юную леди войти, миссис Хадсон. Не уходите, доктор. Я бы хотел, чтобы вы остались.

Глава II. Суть дела

Мисс Морстен вошла в комнату уверенно и непринужденно. Это была юная леди со светлыми волосами, невысокого роста, стройная, в идеально сидящих перчатках. То, как мисс Морстен была одета, не оставляло сомнения, что она обладает прекрасным вкусом. Однако в наряде ее чувствовалась скромность и простота, что наводило на мысль о стесненных обстоятельствах. На ней было шерстяное платье сдержанного серого цвета, без отделки и плетений, на голове — небольшой тюрбан того же неброского оттенка, оживленный лишь маленьким перышком сбоку. Нельзя сказать, что лицо девушки было прекрасным или имело идеальную форму, но смотреть на него было приятно, тем более что большие синие глаза ее излучали доброту и одухотворенность. Я побывал на трех континентах и видел женщин разных рас и национальностей, но нигде не встречал лица, которое бы так откровенно говорило об утонченной натуре и о чутком сердце. Когда мисс Морстен села на стул, предложенный Шерлоком Холмсом, я не мог не заметить, что у нее дрожат губы и трясутся руки, что указывало на крайнее внутреннее волнение.

— Я пришла к вам, мистер Холмс, — сказала мисс Морстен, — потому что вы однажды помогли моей хозяйке, миссис Сесил Форрестер, распутать одну семейную историю. Ваша отзывчивость и мастерство произвели на нее огромное впечатление.

— Миссис Форрестер? — задумчиво повторил мой друг. — Да, помню, я немного помог ей. Но дело это было совсем несложным.

— Она так не считает. Но мое дело вам простым не покажется. Я не могу себе представить что-либо более странное и необъяснимое, чем положение, в котором я оказалась.

Холмс потер руки, в глазах его блеснул огонек. Не вставая с кресла, мой друг подался вперед, и его чисто выбритое ястребиное лицо приняло выражение глубочайшего внимания.

— Изложите суть дела, — коротко, по-деловому произнес он.

Мне показалось, что мое присутствие может смутить посетительницу.

— С вашего позволения я уйду, — сказал я и поднялся с кресла, но, к моему удивлению, девушка жестом затянутой в перчатку руки остановила меня.

— Если ваш друг останется, — сказала она Холмсу, — он окажет мне неоценимую услугу.

Я вновь опустился в кресло.

— Я коротко изложу факты, — продолжила мисс Морстен. — Мой отец служил в Индии. Когда я была еще совсем маленькой, он отправил меня домой, в Англию. Моя мать умерла, и родственников здесь у нас не было, поэтому отец отдал меня в хороший пансион в Эдинбурге. Там я оставалась, пока мне не исполнилось семнадцать лет. В 1878 году отцу, который был старшим офицером полка, дали двенадцатимесячный отпуск и он отправился домой. Из Лондона он прислал мне телеграмму, в которой сообщал, что добрался благополучно, и просил меня приехать поскорее в гостиницу «Лэнем», где он остановился. Помню, что послание его показалось мне очень душевным, мне так приятно было осознавать, как сильно он меня любит. Приехав в Лондон, я отправилась в «Лэнем». Там мне сказали, что капитан Морстен действительно у них остановился, но прошлой ночью он куда-то ушел и до сих пор не возвращался. Я прождала его весь день, но он так и не появился и никаких вестей от него не было. Вечером по совету управляющего гостиницей я обратилась в полицию, и с их помощью уже на следующее утро во всех газетах вышло объявление об исчезновении моего отца. Но это не дало никакого результата и с того самого дня я больше о нем не слышала. Он так спешил домой, хотел отдохнуть здесь, набраться сил, а вместо этого… — Девушка закрыла лицо руками и сдержанно всхлипнула, прервав свой рассказ.

— Назовите точную дату. — Холмс открыл свою записную книжку.

— Исчез он третьего декабря 1878 года… Почти десять лет назад.

— А его багаж?

— Остался в гостинице. Но среди его вещей не было ничего, что хоть как-то могло бы подсказать… Кое-какая одежда, несколько книг и довольно большая коллекция всяких редкостей с Андаманских островов. Он служил там офицером в части, охранявшей тюрьму.

— В Лондоне у него были друзья?

— Я знаю только… майора Шолто, с которым они служили в Тридцать четвертом бомбейском пехотном полку. Майор вышел в отставку незадолго до приезда отца и поселился в Аппер-Норвуде. Я, конечно, к нему обратилась, но он даже не знал, что его армейский товарищ приезжал в Англию.

— Весьма любопытно, — заметил Холмс.

— До самого интересного я еще не дошла. Около шести лет назад, если точнее, четвертого мая 1882 года, в «Таймс» появилось объявление на имя мисс Мэри Морстен. В нем говорилось, что в моих интересах откликнуться на него. Ни имени, ни адреса указано не было. Я тогда только устроилась гувернанткой к миссис Сесил Форрестер. Она мне и посоветовала напечатать свой адрес в колонке объявлений. В тот же день мне по почте пришла маленькая картонная коробочка, а в ней была жемчужина, очень большая и красивая. Ни письма, ни какого-либо объяснения не прилагалось. С той поры каждый год в один и тот же день я получаю точно такую же коробочку с точно такой же жемчужиной и не имею ни малейшего понятия о том, кто их шлет. Я отнесла жемчуг ювелиру, и он сказал, что это редкие и очень дорогие жемчужины. Вы и сами в этом можете убедиться.

Она раскрыла плоский коробок и показала шесть самых изумительных жемчужин, которые мне когда-либо приходилось видеть.

— То, что вы рассказали, очень интересно, — сказал Шерлок Холмс. — Еще что-нибудь необычное с вами происходило?

— Да, и не далее как сегодня утром. Поэтому-то я и приехала к вам. Я получила вот это письмо. Если хотите, можете сами его прочитать.

— Благодарю вас, — сказал Холмс. — И конверт, пожалуйста. На штампе указано «Лондон, S. W.», дата — седьмое июля. Гм! На углу отпечаток мужского большого пальца… Может быть, его оставил почтальон. Бумага дорогая. Конверт по шестипенсовику за пачку. Этот человек следит за своей канцелярией. Адрес не указан. «Будьте сегодня в семь часов вечера у театра «Лицеум» у третьей колонны слева. Если боитесь, можете привести с собой двух друзей. К вам отнеслись несправедливо, и я хочу исправить это. Не обращайтесь в полицию. Если сделаете это, ничего не получится. Доброжелатель». Должен вам сказать, это действительно довольно любопытная загадка. Как же вы намерены поступить, мисс Морстен?

— Я хотела просить вас помочь мне.

— Что ж, конечно же, я пойду с вами. Отправимся вместе, вы, я и… А почему бы и нет, доктор Ватсон. Ваш корреспондент пишет, что вы можете взять с собой двух друзей. Мы с доктором уже работали вместе.

— Но согласится ли он? — как-то проникновенно сказала мисс Морстен и робко посмотрела в мою сторону.

— Я буду искренне рад помочь вам! — горячо воскликнул я.

— Вы оба так добры, — сказала она. — Я живу уединенно, и у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться. Если я заеду за вами в шесть, это будет не поздно?

— Хорошо, только не опаздывайте, — сказал Холмс. — Еще один вопрос, мисс Морстен. Скажите, этот почерк тот же, что и на коробках, в которых присылали жемчужины?

— А они у меня с собой, — сказала она и достала несколько листов оберточной бумаги.

— Вы просто идеальный клиент, чувствуете, что может помочь делу. Давайте посмотрим. — Он разложил листы на столе и быстро, но внимательно осмотрел каждый. — Почерк изменен. На всех, кроме последнего, — наконец вынес Холмс свой вердикт. — Но очевидно, что это писал один и тот же человек. Видите, «е» везде написано неразборчиво и отдельно от остальных букв, а конечная «s» имеет закругленный хвост. Сомнений нет. Мисс Морстен, я бы не хотел, чтобы у вас появились ложные надежды, но этот почерк не напоминает почерк вашего отца?

— Совершенно не похож.

— Я так и думал. Что ж, ждем вас в шесть. Если позволите, эти бумаги пока останутся у меня. У меня еще есть время подумать над этим делом, сейчас только половина четвертого. Au revoir^61.

— Au revoir, — сказала наша гостья, сверкнув ясными глазами, спрятала коробочку с жемчужинами за корсаж и ушла.

Стоя у окна, я наблюдал, как она торопливо идет по улице, пока ее серый тюрбан со светлым перышком не растворился в мрачной толпе.

— Какая симпатичная девушка! — сказал я, поворачиваясь к своему другу.

Он уже успел снова разжечь свою трубку и теперь сидел с полузакрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла.

— В самом деле? — нехотя оторвался Холмс от своих мыслей. — Я не обратил внимания.

— Какой же вы сухарь! — воскликнул я. — Иногда мне кажется, что вы не человек, а просто счетная машина какая-то!

Он усмехнулся.

— Чрезвычайно важно, — сказал мой друг, — не допускать, чтобы личные качества человека влияли на ход ваших мыслей. Для меня клиент — лишь отдельная единица… один из факторов, составляющих проблему. Эмоции мешают работе, не дают мыслить четко и логично. Самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за то, что отравила троих своих детей, рассчитывая получить за них страховку, а самый уродливый мужчина, которого я знаю, — филантроп, потративший почти четверть миллиона на лондонских бедняков.

— Да, но в этом случае…

— Я не делаю исключений. Исключения опровергают правила. Вам не приходилось изучать характер человека по его почерку? Что вы скажете об этом?

— Написано разборчиво, ровно. Должно быть, это человек деловой, с характером, — предположил я.

Холмс покачал головой.

— Посмотрите на высокие буквы, — сказал он. — Они почти не выступают из строчек. Вот эта «d» выглядит почти как «a», а эта «l» — как «e». Уверенные в себе люди всегда выделяют высокие буквы, каким бы неразборчивым ни был их почерк. Строчные «k» он пишет по-разному, хотя в прописных буквах чувствуется самоуважение. Мне нужно уйти, Ватсон, хочу навести кое-какие справки. Вам я посоветую пока почитать вот эту книгу… Это одно из величайших произведений, когда-либо написанных. «Мученичество человека» Уинвуда Рида. Я вернусь через час.

Я сидел у окна с раскрытой книгой в руках, но мысли мои были далеко от смелых писательских фантазий. В ту минуту я думал о нашей посетительнице… Вспоминал ее улыбку, красивый грудной голос, странную загадку, которая вторглась в ее жизнь. Если мисс Морстен было семнадцать, когда пропал ее отец, сейчас ей должно быть двадцать семь. Какой чудесный возраст. В этом возрасте юность перестает быть самодостаточной, жизнь накладывает на человека отпечаток и заставляет его быть более благоразумным. Так я сидел и размышлял, пока в голову мне не начали приходить мысли столь опасные, что я поспешно пересел за свой письменный стол и углубился в последний трактат по патологии. Кто я такой, чтобы позволять себе подобные мысли! Отставной полковой лекарь с простреленной ногой и скудным банковским счетом. Мисс Морстен — отдельная единица, фактор, не более. Если меня ждет мрачное будущее, нужно принять это как подобает мужчине, а не витать в облаках, мечтая о несбыточном.

Глава III. В поисках решения

Холмс вернулся, когда на часах было половина шестого. Он был бодр, энергичен и в прекрасном расположении духа, в общем, находился в том настроении, которое обычно приходило на смену глубочайшей депрессии.

— Дело это вовсе не столь загадочно, — сказал он, принимая из моих рук чашку чая. — Похоже, существует лишь одно объяснение фактам.

— Как? Неужели вы уже разгадали эту загадку?

— Ну, так говорить я бы не стал. Я всего лишь нашел отправную точку, с которой можно начинать строить выводы. Но это даже не точка, это жирное пятно. Мне, правда, пока еще не хватает кое-каких деталей. В общем, только что, просматривая подшивку «Таймс», я обнаружил, что майор Шолто, проживавший в Аппер-Норвуде и служивший ранее в Тридцать четвертом бомбейском пехотном полку, умер двадцать восьмого апреля одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

— Холмс, вы, вероятно, сочтете меня тупицей, но, если честно, я не понимаю, что нам это дает.

— В самом деле? Вы меня удивляете, Ватсон. Что ж, давайте посмотрим на это под таким углом. Капитан Морстен исчез. В Лондоне есть лишь один человек, к кому он мог пойти: это майор Шолто. Но майор заявил, что не знал о том, что его друг тогда находился в Лондоне. Через четыре года Шолто умирает. Не прошло и недели со дня его смерти, как дочь капитана Морстена получает ценный подарок, через год еще один, потом еще и еще, пока все это не заканчивается письмом, в котором ее называют жертвой несправедливости. О чем может идти речь? Конечно же, это как-то связано с ее отцом. А почему подарки стали приходить сразу же после смерти Шолто? Да потому что его наследнику стало известно о некой тайне и он захотел вернуть мисс Морстен то, что, как он считает, принадлежит ей по праву. Можете вы предложить другое объяснение, которое связало бы воедино все эти факты?

— Но что за странная форма восстановления справедливости! И почему наследник этот написал письмо только сейчас, а не шесть лет назад? На какую справедливость может рассчитывать мисс Морстен? На то, что ее отец все еще жив? Вряд ли. Больше ведь она нам ни о чем не рассказала.

— Вопросы, конечно же, еще остались, — задумчиво произнес Шерлок Холмс. — Но наша сегодняшняя вылазка все объяснит. Ага, вот и кеб, пожаловала мисс Морстен. Вы готовы? Тогда давайте скорее спускаться, время поджимает.

Я взял шляпу и самую тяжелую свою трость. Я заметил, что Холмс достал из ящика стола револьвер и положил его себе в карман. Судя по всему, мой друг предполагал, что ночью нас ждет серьезная работа.

Мисс Морстен куталась в темный плащ, ее милое лицо было спокойно, но бледно. Она не была бы женщиной, если бы это странное дело, ради которого мы собрались вместе, не тревожило ее. Впрочем, держалась она молодцом и с готовностью отвечала на все вопросы Шерлока Холмса.

— Майор Шолто был очень близким другом папы, — сказала девушка. — В письмах отец постоянно о нем упоминал. Они с папой командовали военным отрядом на Андаманских островах и многое пережили вместе. Кстати, в письменном столе у папы нашли странную бумагу, которую никто не сумел прочитать. Я не думаю, что это что-то важное, но решила, что вы, возможно, захотите взглянуть на нее, поэтому захватила ее с собой. Вот она.

Холмс бережно развернул сложенный лист и расправил его на колене, после чего принялся самым внимательным образом рассматривать через увеличительное стекло.

— Бумага изготовлена в Индии, — прокомментировал он, водя над документом складной лупой. — Какое-то время она была приколота к стене. Чертеж на ней — это часть плана какого-то большого здания с многочисленными залами, коридорами и переходами. В одном месте стоит небольшой крестик, нарисованный красными чернилами. Над ним карандашом приписано: «3,37 слева», надпись выцвела. В левом углу — интересный значок, похожий на четыре стоящих рядом крестика, соединяющихся концами, рядом грубыми и неровными буквами написано: «Знак четырех. Джонатан Смолл, Магомет Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Нет, признаюсь, я не вижу, как это связано с нашим делом. Хотя документ явно важный. Его бережно хранили между страницами книги, так как обе стороны листа одинаково чистые.

— Да, мы нашли бумагу в записной книжке отца.

— Сохраните этот документ, мисс Морстен, он может нам пригодиться. Я начинаю подозревать, что дело это намного глубже и сложнее, чем я полагал вначале. Мне нужно это обдумать. — Холмс откинулся на спинку сиденья, и по сдвинутым бровям и отсутствующему взгляду я понял, что он напряженно думает. Мы с мисс Морстен стали вполголоса разговаривать о нашей поездке и о том, чем она может закончиться, но Шерлок Холмс хранил упорное молчание до конца пути.

Был сентябрьский вечер, около семи часов, но огромный город уже сделался хмурым и неуютным. Густой туман опустился на землю, то и дело срывался дождь, и грязные серые тучи низко нависли над раскисшими улицами. Фонари на Стрэнде превратились в редкие тусклые блики, бросающие рассеянный мерцающий свет на скользкую мостовую. Желтый блеск витрин с трудом пробивался через густой и душный от влаги и человеческих испарений воздух на запруженные людьми улицы. В бесконечном мелькании освещенных блеклым светом лиц было что-то зловещее, потустороннее. В узком коридоре света возникало то хмурое, то веселое, то озабоченное, то жизнерадостное лицо. Как весь род людской, они появлялись из темноты на свет и снова исчезали во мраке. Я человек не впечатлительный, но пасмурный тоскливый вечер и мысли о странном деле, которое привело нас сюда, вызывали у меня тревогу; настроение испортилось. По тому, как держалась мисс Морстен, было видно, что она испытывает то же самое. Только Холмс не поддавался всеобщему унынию. У него на коленях лежала открытая записная книжка, и время от времени он вносил в нее какие-то цифры и заметки, подсвечивая себе карманным фонариком.

Улицы у боковых входов в театр «Лицеум» уже были заполнены людьми. К парадному входу подъезжали кебы и кареты, оттуда высаживались мужчины в белоснежных накрахмаленных манишках и дамы в бриллиантах. Экипажи тут же с грохотом отъезжали в сторону, уступая место следующим. Едва мы пробились к третьей колонне, возле которой должна была состояться встреча, как к нам подошел невысокий смуглолицый юркий человек в костюме кучера.

— Вы — мисс Морстен? — спросил он.

— Да, я — мисс Морстен, а эти джентльмены — мои друзья, — сказала девушка.

Он окинул нас проницательным взглядом.

— Прошу прощения, мисс, — строго произнес незнакомец, — но мне дано указание взять с вас слово, что никто из ваших спутников не служит в полиции.

— Даю вам слово, — сказала она.

Он громко, по-разбойничьи свистнул, и один из беспризорников тут же подогнал к нам экипаж и открыл дверцу. Встретивший нас мужчина взобрался на козлы, а мы заняли места внутри. Как только дверца экипажа захлопнулась, кучер стегнул лошадь и мы бешено понеслись по окутанным туманом улицам.

Интересное получалось дело. Мы не знали, куда и с какой целью нас везут. Либо все это могло закончиться пшиком, что было маловероятно, либо нам предстояло узнать что-то очень важное, на что у нас были все основания надеяться. Мисс Морстен держалась как обычно, уверенно и спокойно. Я пытался хоть как-то развеселить ее рассказами о своих афганских приключениях, но, откровенно говоря, сам до того был взволнован всей этой таинственностью и так хотел узнать, что ждет нас впереди, что истории мои получались немного бессвязными. Мэри по сей день утверждает, что в одном из своих рассказов я упомянул, как однажды ночью ко мне в палатку заглянул мушкет и я пальнул в него из двуствольного тигренка. Поначалу мне удавалось следить, в каком направлении мы движемся, но вскоре, из-за быстрой езды, тумана и плохого знания лондонских улиц я перестал ориентироваться и с уверенностью мог сказать лишь то, что едем мы очень долго. Но Шерлока Холмса трудно было сбить с толку. Он бормотал вполголоса названия площадей и извилистых переулков, по которым громыхал экипаж.

— Рочестер-роуд, — произнес он. — Теперь Винсент-сквер. А сейчас выезжаем на Воксхолл-бридж-роуд. Судя по всему, нас везут в сторону Суррея. Я так и думал. Мы заехали на мост. Видно, как блестит вода.

И действительно, мы успели рассмотреть величавую Темзу, в широких молчаливых водах которой отражались зажженные фонари, но экипаж не сбавлял темпа, и скоро мы снова углубились в лабиринт улиц, но уже на другом берегу реки.

— Вордсворт-роуд, — продолжал перечислять мой друг. — Прайори-роуд. Ларк-холл-лейн. Стокуэлл-плейс. Роберт-стрит. Колд-харбор-лейн. Похоже, нас везут не в самые фешенебельные районы.

И в самом деле, мы углубились в какие-то мрачные и подозрительные кварталы. Длинные ряды темных кирпичных домов лишь кое-где на углах уступали место ярко освещенным дешевым пабам. Потом пошли двухэтажные виллы с миниатюрными садиками и снова бесконечные кирпичные дома — щупальца, которыми огромный чудовищный город оплел окружающую его деревенскую местность.

Наконец кеб, выехав на очередную улицу, остановился у третьего дома от начала. Все стоящие рядом дома пустовали, и тот, у которого остановились мы, был таким же темным, только в окне кухни слабо мерцал свет. Однако когда мы постучали, дверь тут же открылась и нас встретил слуга-индус в желтом тюрбане и белых свободных одеждах, перепоясанных желтым кушаком. Было странно видеть столь колоритную восточную фигуру в дверях обычного третьесортного пригородного дома.

— Саиб ждет вас, — сказал он, и в ту же секунду откуда-то изнутри послышался тонкий, писклявый голос.

— Веди их ко мне, китматгар, — закричали из дома. — Веди их прямо ко мне.

Глава IV. История человека с лысиной

Мы шли за индусом по грязному захламленному полутемному коридору. Наконец он остановился и распахнул одну из дверей с правой стороны. Поток желтого света ударил нам в глаза; в самой середине этого сияния стоял человек. Это был невысокого роста мужчина с непропорционально большой головой и коротко стриженными рыжими волосами, над которыми, словно скала над ельником, вздымался совершенно лысый блестящий череп, отчего голова незнакомца казалась еще больше. Руки его были сложены на груди, лицо находилось в постоянном движении — мужчина то улыбался, то хмурился, и эта смена выражений не прекращалась ни на секунду. Природа наградила его отвислыми губами и выступающими редкими желтыми зубами, которые он то и дело старался прикрыть, проводя рукой по нижней части лица. Несмотря на лысину, он производил впечатление молодого человека. В действительности ему лишь недавно исполнилось тридцать.

— К вашим услугам, мисс Морстен, — все повторял мужчина высоким голоском. — К вашим услугам, джентльмены. Милости прошу в мое скромное убежище. Комната небольшая, но я здесь все обставил по своему вкусу. Это оазис искусства в унылой пустыне Южного Лондона.

Вид помещения, в которое мы вошли, изумил нас. В казавшемся заброшенным доме комната эта выглядела как бриллиант чистейшей воды, вставленный в оправу из меди. Окна были украшены роскошными дорогими портьерами, а стены коврами. Местами края их были отогнуты, чтобы обнажить какую-нибудь картину в изысканной раме или прекрасную восточную вазу. Пол был устлан желто-черным ковром с густым и мягким, как мох, ворсом. Две брошенные поперек него тигриные шкуры и стоявший в углу на подставке кальян усиливали впечатление восточной роскоши. Серебряная лампа в форме голубя на почти невидимой золотой нити висела посередине потолка. Она наполняла странную комнату не только светом, но и тонким приятным ароматом.

— Мистер Тадеуш Шолто, — представился коротышка, продолжая судорожно улыбаться. — Так меня зовут. Вы, разумеется, мисс Морстен. А эти джентльмены…

— Мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

— Доктор! — взволновался он. — А у вас стетоскоп с собой? Можно попросить вас… Не могли бы вы… Меня очень беспокоит мой митральный клапан. Может быть, проверите? Аорта у меня хорошая, но вот митральный клапан, по-моему, барахлит.

Делать было нечего, я выслушал его сердце, но ничего необычного не заметил, кроме учащенного биения, вызванного страхом. Он весь дрожал.

— Похоже, все в норме, — сказал я. — Вам нечего беспокоиться.

— Прошу извинить меня за это волнение, мисс Морстен, — облегченно вздохнув, сказал Шолто. — Но я больной человек и давно уже подозреваю, что этот клапан не в порядке. Как я рад, что мои страхи оказались напрасными! Если бы ваш отец берег свое сердце, он, возможно, был бы еще жив.

Я едва сдержался, чтобы не ударить этого наглеца за то, что он так бесцеремонно и грубо вторгся в столь тонкое дело. Мисс Морстен опустилась на стул, кровь отхлынула от ее лица.

— Я чувствовала, что его уже нет в живых, — прошептала она.

— Я все вам расскажу, — сказал Шолто. — Более того, восстановлю справедливость, что бы там ни говорил мой брат Бартоломью. Я так рад, что вы пришли не одна. Но не только потому, что это ваши друзья. Эти джентльмены будут свидетелями того, что я собираюсь рассказать и сделать. Уж нас-то троих Бартоломью не одолеет. Только давайте не впутывать в наше дело посторонних, ни полицию, ни власти, хорошо? Мы и сами во всем разберемся и все уладим. Ничто так не разозлит Бартоломью, как огласка.

Он уселся на низкий диванчик и стал вопросительно смотреть на нас воспаленными водянистыми глазами.

— Даю вам слово, — сказал Холмс, — что то, что вы расскажете, останется строго между нами.

Я молча кивнул в знак согласия.

— Чудесно! Чудесно! — воскликнул Шолто. — Не хотите ли бокал кьянти, мисс Морстен? Или токайского? Других вин я не держу. Открыть бутылочку? Нет? Ну что ж, тогда, я надеюсь, вы не станете возражать против табачного дыма, вернее, мягкого расслабляющего аромата восточного табака. Видите ли, я немного волнуюсь, а лучше всего меня успокаивает кальян.

Он приладил трубку к массивному сосуду, и в розоватой воде весело забегали пузырьки. Мы втроем уселись перед ним полукругом и, подперев головы руками, приготовились слушать. Странный человечек с огромной блестящей головой, нервно попыхивая, приступил к рассказу.

— Решив встретиться с вами, — сказал он, — я мог указать свой адрес, но побоялся, что вы не выполните моей просьбы и приведете сюда нежеланных гостей. Поэтому я позволил себе устроить нашу встречу так, чтобы сначала вас проверил мой слуга Вильямс. Этому человеку я полностью доверяю. Он получил от меня указание, если что-то покажется подозрительным, тут же возвращаться домой. Прошу меня простить за эти предосторожности, но я человек возвышенных, можно даже сказать рафинированных вкусов, а может ли быть что-либо более неэстетичное, чем полицейский! Любые формы грубого материализма мне претят. Я редко сталкиваюсь с вульгарной толпой и, как видите, живу в мире красивых вещей. Знаете, я бы даже назвал себя покровителем искусств. Искусство — моя слабость. Вот этот пейзаж — подлинник Коро. Какой-нибудь ценитель, возможно, и усомнится, что это Сальваторе Роза, но что касается вон того Бугро, тут двух мнений быть не может. Я неравнодушен к современной французской школе.

— Извините, мистер Шолто, — сказала мисс Морстен, — но вы меня пригласили, чтобы что-то сообщить. Уже очень поздно, и мне бы хотелось, чтобы беседа наша была как можно короче.

— Нет, это вряд ли получится, — возразил Шолто, — потому что нам еще нужно будет съездить в Норвуд к моему брату Бартоломью. Если мы приедем все вместе, тут уж он не отвертится. Бартоломью злится на меня за то, что я взялся за это дело. Вчера вечером мы с ним сильно повздорили. Вы себе представить не можете, каким ужасным человеком он становится, когда сердится.

— Если нужно ехать в Норвуд, не лучше ли отправиться туда прямо сейчас? — вставил свое слово и я.

Шолто так расхохотался, что у него даже уши покраснели.

— Ну уж нет, — утирая слезу, сказал он. — Не знаю, что скажет Бартоломью, если я привезу вас к нему раньше времени. Сначала я должен вас подготовить, рассказать, что нас связывает. Во-первых, я должен вам сообщить, что мне самому не все известно. Все, что я могу, — это изложить факты, рассказать то, что знаю.

Мой отец, как вы, наверное, догадались, — майор Джон Шолто. Он служил когда-то в Индии. Около одиннадцати лет назад он вышел в отставку, вернулся в Англию и поселился в Аппер-Норвуде в усадьбе Пондичерри-лодж. В Индии он разбогател и привез с собой очень большую сумму денег, огромную коллекцию редких драгоценностей и целый штат слуг-индусов. Все это позволило ему купить дом и жить в роскоши. Мой брат-близнец и я были его единственными детьми.

Я прекрасно помню тот шум, который поднялся после загадочного исчезновения капитана Морстена. Подробности мы прочитали в газетах. Мы с братом знали, что капитан был другом нашего отца, поэтому свободно обсуждали при нем это дело, и он тоже участвовал в разговоре, строил догадки, пытался понять, что могло произойти. Мы тогда и представить себе не могли, что для него это вовсе не было загадкой, что он был единственным в мире человеком, который точно знал, что случилось с Артуром Морстеном.

Нам, правда, было известно, что какая-то тайна… какая-то опасность тяготела над нашим отцом. Он ужасно боялся выходить из дому один и платил двум профессиональным боксерам, чтобы они выполняли в Пондичерри-лодж роль привратников. Уиллиамс, который привез вас, — один из них. Когда-то он был чемпионом Англии в легком весе. Отец никогда не рассказывал нам о причинах своего страха, но больше всего он боялся человека на деревянной ноге. Однажды он даже выстрелил из револьвера в одноногого человека, который, как выяснилось позже, был безобидным торговцем, собирающим заказы. Пришлось заплатить ему большую сумму, чтобы дело это не получило огласки. Мы с братом полагали, что это не более чем причуды старика, но события показали, что мы ошибались.

В начале 1882 года отец получил из Индии письмо, которое просто потрясло его. Он вскрыл письмо за обеденным столом и прямо там же чуть не лишился чувств. От удара он так и не оправился и через несколько месяцев умер. О том, что было в письме, мы не узнали, но, когда он его читал, я успел заметить, что это была недлинная записка, написанная неразборчивым почерком. Отца уже много лет мучила увеличенная селезенка. Болезнь его резко обострилась, и к концу апреля нам сообщили, что надежды на спасение нет и он хочет передать нам свою последнюю волю.

Когда мы вошли в его комнату, отец лежал, весь обложенный подушками, и тяжело дышал. Он заставил нас закрыть дверь, подойти к кровати и встать с обеих сторон. Потом, взяв нас за руки, он произнес речь, и голос его дрожал от волнения и от боли. Я попытаюсь повторить сказанное им дословно.

«Есть только одно обстоятельство, — сказал он, — которое не дает мне покоя в эти последние минуты. Это несправедливость, допущенная мной по отношению к дочери несчастного Морстена, оставшейся сиротой. Это проклятая жадность, которая всю жизнь была моим главным пороком, лишила бедную девочку сокровища, а ведь оно принадлежит ей по праву, по крайней мере, его половина. Хотя сам я им никак не воспользовался… Вот какая глупая штука алчность. Сама мысль о том, что я обладаю этим сокровищем, была для меня так упоительна, что я просто не мог заставить себя поделиться с кем-то своим богатством. Видите эту жемчужную диадему у бутылочки с хинином? Хоть у меня и разрывалось сердце, когда я это делал, но я приготовил ее, чтобы послать дочери Морстена. Вы, дети мои, передадите ту часть сокровищ Агры, которая должна принадлежать ей. Но не давайте ей ничего, даже этой диадемы, до тех пор, пока я не умру. Я знаю людей, которые были уже одной ногой в могиле, но все же выздоравливали.

Я расскажу вам, как умер Морстен, — продолжил он. — У него много лет было плохо с сердцем, но он от всех это скрывал. Я один знал об этом. Когда мы с ним служили в Индии, удивительное стечение обстоятельств дало нам в руки огромное богатство. Я привез сокровища сюда, в Англию. Когда приехал Морстен, он первым делом направился ко мне за своей частью. Он пешком пришел сюда со станции, и тут его встретил мой верный Лал Чоудар, которого уже нет в живых. Мы с Морстеном поспорили о том, как делить сокровища, дело даже дошло до криков. Взбешенный Морстен вскочил с кресла, но вдруг лицо его посерело, он схватился за грудь и повалился на спину, да так, что угодил затылком прямо на угол того самого ларца, в котором лежали сокровища. Я подошел к нему, наклонился и, к своему ужасу, увидел, что он мертв.

Не помню, сколько я просидел над его телом, пытаясь понять, что теперь делать. Первое, что мне пришло в голову, это, разумеется, обратиться за помощью. Но я не мог не понимать, что все решат, будто это я его убил. Умер он во время ссоры со мной, на голове у него была глубокая рана — все это свидетельствовало против меня. К тому же, если бы началось официальное расследование, пришлось бы рассказать и о сокровище, чего мне совершенно не хотелось. Морстен говорил, что ни одной живой душе неизвестно, куда он поехал. И я решил, что будет лучше, если этого так никто и не узнает.

Я все еще сидел в задумчивости, но вдруг поднял глаза и увидел, что в дверях стоит слуга, Лал Чоудар. Он тихонько зашел и закрыл за собой дверь на задвижку. «Не бойтесь, саиб, — сказал он. — Никто не узнает, что вы убили его. Давайте спрячем тело так, чтобы его никто не нашел». — «Я не убивал его», — сказал я, но Лал Чоудар покачал головой и улыбнулся. «Я все слышал, саиб, — сказал он. — Слышал, как вы ссорились, слышал звук удара. Но уста мои запечатаны. Все в доме спят. Давайте вместе унесем его». И эти слова заставили меня решиться. Если мой собственный слуга не верил в мою невиновность, разве мог я рассчитывать, что мне поверят двенадцать олухов на скамье присяжных! Той же ночью мы с Лалом Чоударом избавились от тела, и уже через несколько дней все лондонские газеты трубили об исчезновении капитана Морстена. Вы видите, что в том, что случилось, я не виноват. Вина моя в том, что я, можно сказать, похоронил не только тело, но и сокровище, и решил, что доля Морстена теперь принадлежит мне. Вы должны будете исправить это и передать долю Морстена его дочери. Наклонитесь ко мне поближе, я скажу вам, где искать сокровище. Оно спрятано в…»

В эту секунду его лицо жутко изменилось. Глаза безумно округлились, челюсть отвисла, и он закричал. Этот крик я не забуду до конца своих дней. «Не пускайте его! Ради всего святого, не пускайте!» Мы с братом разом повернулись к окну за нашими спинами, на которое смотрел отец. Из темноты на нас глядело лицо. Мы увидели белое пятно в том месте, где к стеклу прижался нос. Лицо было заросшее, с бородой и круглыми дикими глазами, которые горели неимоверной злостью. Мы с Бартоломью ринулись к окну, но человек исчез. Когда мы вернулись к отцу, его голова склонилась на грудь, а сердце уже не билось.

В ту же ночь мы обыскали сад, но не обнаружили никаких следов вторжения, кроме одного небольшого отпечатка ноги на клумбе под окном. Если бы не он, мы решили бы, что это дикое злобное лицо нам вообще померещилось. Однако скоро было получено еще одно, на этот раз более серьезное доказательство того, что творится что-то неладное. Утром мы обнаружили, что окно в комнате отца распахнуто, все шкафы и комоды открыты, а на груди у покойного лежит клочок бумажки, на котором кривыми буквами написано: «Знак четырех». Что значит эта фраза и кем был наш ночной гость, нам так и не удалось узнать. Ничто из вещей отца как будто не пропало, хотя в комнате все было перерыто. Само собой разумеется, мы решили, что эти происшествия как-то связаны с тем, чего отец боялся всю жизнь, но все это для нас по-прежнему загадка.

Маленький человек замолчал, чтобы вновь зажечь погасший в кальяне огонь, и с полминуты в задумчивости молча пускал углом рта дым. Всех нас захватило это удивительное повествование. Мисс Морстен, слушая рассказ о том, как умер ее отец, побелела как мел, я даже испугался, что она упадет в обморок. Но выпив стакан воды, который я налил ей из графина венецианского стекла, стоявшего на маленьком столике в углу, девушка быстро пришла в себя. Шерлок Холмс сидел, откинувшись на спинку стула, с отстраненным выражением лица и полузакрытыми глазами, в которых, однако, то и дело поблескивал огонек. Глядя на него, я не мог не вспомнить, что всего несколько часов назад мой друг сокрушался по поводу скуки и отсутствия интереса к жизни. Уж эта-то загадка заставит его попотеть, тут ему придется напрячь все свои силы. Мистер Тадеуш Шолто обвел нас по очереди глазами, явно довольный впечатлением, которое произвел его рассказ, после чего продолжил, попыхивая непомерно большой трубкой.

— Вы, конечно же, понимаете, — сказал он, — как взволновал нас рассказ отца о сокровище. За несколько недель, даже месяцев поисков мы с братом перекопали весь сад, заглянули под каждый кустик, но так ничего и не нашли. Больше всего нас огорчало то, что отец умер как раз в тот миг, когда собирался рассказать, где спрятано сокровище. О размерах богатства мы могли судить по диадеме с жемчужинами, которую он передал нам. Из-за нее мы с Бартоломью, кстати, немного повздорили. Жемчужины явно были очень дорогими, и моему брату очень не хотелось с ними расставаться. Скажу вам по секрету, Бартоломью характером очень напоминает отца. Он считал, что если мы отдадим ожерелье, это может породить слухи и у нас возникнут неприятности. Я добился лишь того, что он позволил мне узнать адрес мисс Морстен и разрешил отсылать ей по одной жемчужине в определенные промежутки времени, чтобы она не нуждалась.

— Это очень великодушный поступок, — с жаром сказала наша клиентка. — Вы поступили очень благородно.

Маленький человечек лишь отмахнулся.

— Мы были вашими своего рода опекунами, — сказал он. — Так что обязаны были так поступить. Хотя Бартоломью не был с этим полностью согласен. Мы люди и так небедные, мне лично большего и не надо. К тому же вести себя так низко по отношению к девушке — просто некрасиво. У французов есть на этот счет прекрасная поговорка: «Le mauvais goût mene au crime». В общем, несогласие наше дошло до такой степени, что я решил подыскать себе отдельное жилье, поэтому и уехал из Пондичерри-лодж, прихватив с собой китматгара и Уиллиамса. А вчера я узнал, что произошло нечто очень важное: сокровище нашлось. Я сразу же связался с мисс Морстен, и теперь нам остается только съездить в Норвуд и потребовать нашу долю. Вчера вечером я рассказал Бартоломью о своих намерениях, поэтому он нас ждет, хотя и без нетерпения.

Мистер Тадеуш Шолто замолчал и теперь сидел на своем роскошном диване, подрагивая от волнения. Мы тоже молчали, пораженные неожиданным оборотом, который приняло это загадочное дело. Первым очнулся Холмс.

— Сэр, вы правильно вели себя от начала до конца, — сказал он, вставая. — Возможно, мы могли бы в качестве небольшой благодарности пролить свет на то, что еще остается непонятным вам. Но, как недавно заметила мисс Морстен, уже поздно и лучше завершить дело, не откладывая его в долгий ящик.

Наш новый знакомый бережно свернул трубку кальяна и вытащил из-за гардины очень длинное, отделанное тесьмой пальто с каракулевыми манжетами и воротником. Хоть вечер был теплый, он застегнул пальто на все пуговицы и довершил свой наряд, надев кроличью шапку с опущенными ушами, которая скрывала всю его голову, кроме заостренного подвижного носа.

— Здоровье у меня хрупкое, — сказал Шолто, когда мы по коридору двинулись к выходу. — Приходится его беречь.

На улице нас ждал кеб, видно, поездка наша была предусмотрена заранее, потому что, как только мы заняли места в экипаже, возница тут же хлестнул лошадей.

В дороге Тадеуш Шолто болтал без умолку. Его тонкий голос даже перекрывал стук колес.

— Бартоломью умен, — рассказывал он. — Как, по-вашему, он догадался, где спрятаны сокровища? Он пришел к выводу, что они находятся где-то внутри дома. Поэтому высчитал объем строения и измерил все до последнего дюйма. Мой брат выяснил, что высота здания — семьдесят четыре фута, но, сложив высоту всех комнат и потолков, которые он узнал, просверлив в них сквозные отверстия, Бартоломью увидел, что цифры не сходятся. Куда-то пропали четыре фута! Они могли находиться только под самой крышей, поэтому он отправился в самую верхнюю комнату и пробил в оштукатуренном потолке дыру. И что вы думаете? Там оказался крохотный чердак, о котором никому не было известно. Прямо посередине на двух балках и стоял ларец с сокровищами. Он спустил его через дыру в потолке, и теперь все это богатство стоит у него в комнате. Бартоломью подсчитал стоимость драгоценностей, вышло не меньше чем полмиллиона фунтов.

Услышав эту гигантскую цифру, мы в изумлении переглянулись. Если мисс Морстен получит свою долю, она из бедной гувернантки превратится в одну из самых богатых женщин Англии. Конечно же, меня, как преданного друга, такая новость должна была обрадовать, но, к стыду своему, должен признаться, что на душе у меня начали скрести кошки, а сердце в груди словно налилось свинцом. Я выдавил из себя несколько слов поздравлений и всю оставшуюся дорогу сидел мрачнее тучи, понурив голову и пропуская мимо ушей болтовню нашего нового знакомого.

Шолто был ярко выраженный ипохондрик, и я смутно помню, что все это время он рассказывал мне о своих болячках и умолял поведать о составе и воздействии на организм многочисленных шарлатанских снадобий. Некоторые из них он даже носил с собой в кожаном мешочке. Надеюсь, в его памяти не отложились те рекомендации, которые я давал ему по дороге, потому что Холмс впоследствии рассказывал, что я советовал Шолто не принимать больше двух капель касторового масла, поскольку это очень опасно для организма, и настоятельно рекомендовал употреблять в больших дозах стрихнин в качестве успокоительного. Как бы то ни было, когда кеб резко остановился и кучер спрыгнул с козел, чтобы открыть нам дверь, я вздохнул с облегчением.

— Вот, мисс Морстен, — сказал мистер Тадеуш Шолто, подавая руку нашей клиентке, — это и есть Пондичерри-лодж.

Глава V. Трагедия в Пондичерри-лодж

Было уже почти одиннадцать, когда мы достигли конечного пункта нашего ночного путешествия. Пропитанный влагой городской туман остался позади, и ночь теперь казалась намного приятнее. Дул теплый западный ветер, тяжелые облака медленно плыли по небу, иногда открывая взору яркий месяц.

Было еще достаточно светло, но Тадеуш Шолто снял с экипажа один из фонарей, чтобы осветить дорогу.

Пондичерри-лодж стоял в глубине парка, обнесенного высокой каменной стеной, которая сверху была утыкана осколками стекла. Обитая железом узкая дверь была единственным входом на территорию поместья. Наш провожатый подошел к ней и как-то по-особенному постучал, так иногда стучат почтальоны.

— Кто там? — раздался из-за двери сердитый хриплый голос.

— Это я, Мак-Мурдо. Могли бы уже и запомнить, как я стучу.

Послышалось сопение, какое-то бряцание, скрежет ключа в замочной скважине, и тяжелая дверь медленно отворилась. Мы увидели невысокого мужчину с очень развитой грудной клеткой. Он высунул голову в дверной проем и, щурясь на яркий свет фонаря, стал недоверчиво нас осматривать.

— Это вы, мистер Тадеуш? А кто это с вами? Насчет них мне хозяин указаний не давал.

— Не давал? Странно. Вчера вечером я говорил брату, что приеду с друзьями.

— Он сегодня вообще не показывался из своей комнаты, мистер Тадеуш. Поэтому я ничего не знаю. Вам прекрасно известно, что я должен строго соблюдать правила. Вас пропустить я могу, но друзьям вашим придется остаться здесь.

Такого никто не предвидел. Тадеуш Шолто растерянно оглянулся на нас.

— Как вы можете, Мак-Мурдо? — сказал он. — Если я говорю, что это мои друзья, вам этого должно быть достаточно. К тому же здесь юная леди, она не может оставаться на улице в такое время.

Но бдительный страж был непреклонен.

— Мне очень жаль, — твердо сказал он. — Эти люди могут быть вашими друзьями, но не быть друзьями хозяина. Мне хорошо платят за то, чтобы я выполнял свои обязанности, и я буду их выполнять. Никого из ваших друзей я не знаю, поэтому не пущу.

— Ошибаетесь, Мак-Мурдо, знаете, — вдруг раздался веселый голос Холмса. — Вряд ли вы могли меня забыть. Помните любителя, с которым четыре года назад вы провели три раунда во время своего бенефиса в Элисонс-румс?

— Неужто это мистер Шерлок Холмс?! — присмотревшись, взревел бывший боксер. — Это ж надо! Как я мог вас не узнать? Вместо того, чтобы стоять в тени, вам нужно было провести свой знаменитый встречный апперкот, я бы больше вопросов не задавал. Да, надо было вам стать боксером, у вас ведь настоящий талант. Если бы вы захотели, то достигли бы пика славы.

— Вот видите, Ватсон, если я не преуспею на других поприщах, есть еще одна научная дисциплина, которой я могу заняться, — рассмеялся Холмс. — Уверен, что наш друг больше не станет держать нас на холоде.

— Входите, сэр, входите… И вы, и ваши друзья, — засуетился привратник. — Прошу меня простить, мистер Тадеуш, но у меня очень строгие указания. Я должен быть полностью уверен в ваших друзьях, прежде чем пускать их.

Сразу за неприступным забором начиналась извилистая, посыпанная гравием дорожка, которая вела к большому дому. Неинтересная серая громадина была почти вся в тени, кроме одного угла, залитого лунным светом, и освещенного окна мансарды. Размер строения, его мрачность и царившая вокруг мертвая тишина произвели на нас гнетущее впечатление. Похоже, даже Тадеушу Шолто стало не по себе: фонарь в его руке закачался и начал поскрипывать.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он. — Наверное, произошла какая-то ошибка. Я совершенно точно сказал Бартоломью, что мы приедем сегодня, а свет в его комнате почему-то не горит. Даже не знаю, что и сказать.

— Он всегда так охраняет дом? — спросил Холмс.

— Да, это он перенял у отца. Понимаете, мой брат ведь был любимчиком, и иногда я начинаю думать, что отец рассказывал ему намного больше, чем мне. Окно Бартоломью вон там, наверху, куда падает лунный свет. Там светло, но, по-моему, внутри свет не горит.

— Не горит, — сказал Холмс. — Но я вижу свет в маленьком окошке у двери.

— А, это комната экономки. Там живет старая миссис Бернстоун. Она-то нам все и расскажет. Вы, наверное, задержитесь пока здесь, а то, если и ее о нас не предупредили, а мы войдем к ней все вместе, она может испугаться. Но тише! Что это?

Он поднял над головой фонарь, и рука его задрожала, отчего круги света запрыгали и закачались вокруг нас. Мисс Морстен сжала мою ладонь, и мы с тревожно бьющимися сердцами прислушались. Со стороны большого черного дома в могильной тишине послышались заунывные, печальные звуки — горестный, надрывный плач испуганной женщины.

— Это миссис Бернстоун, — прошептал Шолто. — Кроме нее, женщин в доме нет. Ждите здесь. Я вернусь через минуту.

Он подбежал к двери и постучал своим условным сигналом. Мы увидели, что ему открыла высокая старуха. При виде его она даже покачнулась от радости.

— О, мистер Тадеуш, это вы! Я так рада, что вы приехали! Я так рада, мистер Тадеуш!

Она повторяла эти слова, пока дверь не закрылась и ее голос не превратился в приглушенный монотонный шум.

Проводник наш оставил нам фонарь. Холмс поводил им из стороны в сторону, окинул цепким взглядом дом и большие кучи перелопаченной земли на прилегающем участке. Мы с мисс Морстен стояли рядом, и я сжимал ее ладонь в своей. Какая все-таки удивительная и непостижимая штука любовь: совсем недавно мы даже не знали о существовании друг друга, ни одно нежное слово еще не было произнесено и ни один ласковый взгляд не озарил наши лица, а руки наши сами по себе потянулись друг к другу. Позже я об этом много думал, пытаясь понять, почему это произошло, но в ту минуту мне показалось совершенно естественным повести себя именно таким образом, а Мэри потом часто рассказывала, что и ей какой-то неуловимый внутренний голос подсказал искать во мне утешение и защиту. Итак, мы стояли, взявшись за руки, и, несмотря на невеселые обстоятельства, в наших сердцах был покой.

— Какое странное место! — сказала мисс Морстен, оглядываясь по сторонам.

— Похоже, все кроты Англии собрались здесь, чтобы порезвиться. Нечто подобное я видел на одном холме у Балларата, где работали старатели.

— Здесь причина та же, — вставил Холмс. — Эти следы оставлены золотоискателями. Не забывайте, они шесть лет искали здесь сокровища отца. Неудивительно, что земля выглядит как гравийный карьер.

В это мгновение дверь распахнулась и из дома, вытянув вперед руки, выбежал Тадеуш Шолто. На лице его был написан ужас.

— С Бартоломью что-то случилось! — закричал он. — Мне страшно! Мои нервы не выдержат этого. — Он и впрямь чуть не рыдал от страха, а на его дергающемся бледном лице, выглядывающем из большого каракулевого воротника, было беспомощное выражение испуганного ребенка.

— Мы зайдем в дом, — коротко и твердо сказал Холмс.

— Да, конечно, идемте! — воскликнул Тадеуш Шолто. — Я уже ничего не понимаю.

Он провел нас в комнату экономки, расположенную слева от входа. Пожилая женщина ходила по своей комнате взад и вперед, испуганно заламывая руки, но вид мисс Морстен, похоже, несколько успокоил ее.

— Боже, благослови ваше милое спокойное личико! — воскликнула старуха, истерично подвывая. — Смотрю на вас, и мне легче становится. Я столько вынесла за этот день!

Наша спутница нежно погладила миссис Бернстоун по худой натруженной руке и прошептала несколько ласковых утешительных слов, отчего бледные щеки экономки снова порозовели.

— Хозяин заперся у себя и не отвечает, — объяснила она. — Он любит побыть один, поэтому я весь день прождала, когда он выйдет, но с час назад уже начала волноваться, не случилось ли чего. Я поднялась наверх и посмотрела в замочную скважину. Вы должны пойти туда, мистер Тадеуш… Вы должны пойти посмотреть сами. Я знаю мистера Бартоломью Шолто уже десять лет и видела его и веселым, и грустным, но такого лица у него никогда не было.

Шерлок Холмс взял лампу и отправился наверх, поскольку у Тадеуша Шолто зуб на зуб не попадал от страха. Он был так напуган, что у него подкашивались ноги и мне пришлось взять его под руку, чтобы он не упал по дороге. Пока мы поднимались, Шерлок Холмс дважды останавливался, доставал из кармана лупу и внимательно осматривал отметины на циновке из кокосового волокна, устилавшей лестницу вместо ковровой дорожки, хотя мне они показались простой сбившейся в комочки пылью. Холмс медленно переступал со ступеньки на ступеньку, освещая себе дорогу лампой и бросая по сторонам пытливые взгляды. Мисс Морстен осталась внизу с испуганной экономкой.

Третий лестничный пролет вывел нас в длинный прямой коридор, с огромным индийским гобеленом на стене справа и тремя дверьми слева. Холмс все так же медленно двинулся вглубь коридора, тщательно все осматривая, мы же шли следом за ним, и наши длинные черные тени стелились за нами по полу.

Мы остановились у самой дальней двери. Холмс постучал, но ответа не последовало. Тогда он попытался открыть дверь и нажал на ручку, но оказалось, что дверь была закрыта на широкую мощную задвижку, — мы рассмотрели ее в щель, поднеся лампу. Ключ торчал в замке, но был повернут, поэтому замочная скважина оставалась наполовину открытой. Шерлок Холмс нагнулся к ней и тут же со вздохом отпрянул.

— В этом есть что-то дьявольское, Ватсон, — сказал он. Никогда еще я не слышал, чтобы мой друг говорил таким взволнованным голосом. — Что вы на это скажете?

Я нагнулся, посмотрел в скважину и чуть не закричал от ужаса. Вся комната была залита лунным светом, каждый предмет освещало желтое призрачное сияние. Прямо на меня смотрело лицо. Оно словно висело в воздухе, потому что все, что было за ним, оставалось в тени. И это было лицо… нашего друга Тадеуша. Та же блестящая лысина, те же короткие рыжие волосы на висках, та же бледная кожа. Но только какая-то страшная улыбка застыла на нем, неестественная и напряженная ухмылка, которая в этой освещенной луной спокойной комнате производила куда более жуткое впечатление, чем любая гримаса боли или бешенства. Этот лик так походил на физиономию нашего нового друга, что я оглянулся, чтобы убедиться в том, что Тадеуш Шолто на самом деле стоит сейчас рядом с нами. Только после этого я вспомнил, что как-то в разговоре он упомянул, что они с братом — близнецы.

— Это ужасно! — сказал я Холмсу. — Что теперь делать?

— Дверь придется взламывать, — ответил он и навалился на нее плечом, надеясь выдавить замок. Что-то хрустнуло, дверь скрипнула, но не поддалась. Тогда мы вместе навалились на нее изо всех сил, и на этот раз она с неожиданным треском провалилась внутрь. Мы оказались в комнате Бартоломью Шолто.

Помещение было оборудовано под химическую лабораторию. На стене напротив входа на полочке в два ряда выстроились склянки с притертыми пробками. Рабочий стол был заставлен бунзеновскими горелками, пробирками и ретортами. В углу в плетеных корзинах стояли бутыли с кислотой. Одна из них, похоже, протекала или лопнула, потому что из-под нее вытекал ручеек какой-то темной жидкости и в воздухе стоял резкий запах смолы. У одной из стен комнаты посреди груды обломков штукатурки и дранки стояла приставная лестница. Над ней в потолке зияло отверстие, небольшое, но достаточно широкое, чтобы через него мог пролезть человек. Рядом с лестницей валялся небрежно смотанный клубок веревки.

За столом на деревянном стуле сидел полностью одетый хозяин дома. Голова его склонилась на левое плечо, на губах застыла загадочная, наводящая ужас улыбка. Тело его было холодным как лед и окоченело. Он был мертв уже много часов. Мне показалось, что не только лицо, но и все конечности Бартоломью Шолто были перекручены и вывернуты самым невообразимым образом. Рядом с его рукой на столе лежал интересный, похожий на молоток инструмент — тонкая коричневая палка с каменным набалдашником, прикрученным крест-накрест грубой веревкой. Тут же лежал клочок бумаги, на котором были нацарапаны какие-то слова. Холмс взглянул на него и передал мне.

— Взгляните, — сказал он, многозначительно двинув бровью.

В свете фонаря я прочитал, содрогнувшись от ужаса: «Знак четырех».

— Боже мой, что все это значит?! — воскликнул я.

— Это значит, что здесь произошло убийство, — сказал Холмс и нагнулся над телом. — Ага, я так и думал. Вот, полюбуйтесь!

В коже над ухом мертвеца торчало нечто, напоминающее длинный темный шип.

— Это что, шип? — спросил я.

— Да. Можете его достать. Только осторожнее, он отравлен.

Я взялся за колючку двумя пальцами, и она удивительно легко вышла из тела, почти не оставив следа укола.

— Для меня все это — настоящая тайна, — сказал я. — И чем дальше, тем загадочнее она становится.

— Напротив, — возразил Холмс. — Дело проясняется с каждой минутой. Мне не хватает лишь отдельных фрагментов, чтобы сложить общую картину.

Оказавшись в кабинете, мы почти забыли про нашего друга. Он все еще стоял у выломанной двери, — живое воплощение ужаса, — и, заламывая руки, тихонько скулил. Внезапно Тадеуш громко и как-то жалобно вскрикнул.

— Сокровище пропало! — сказал он дрожащим голосом. — Они похитили сокровище! Через эту дыру Бартоломью спустил ларец в кабинет. Я сам ему помогал. Я — последний, кто видел брата живым. Прошлой ночью я оставил Бартоломью здесь. Спускаясь по лестнице, я слышал, как он запирал дверь.

— В какое время это было?

— В десять часов. А теперь он мертв. Приедет полиция, они же решат, что это я убил брата. Точно, так и решат. Но вы же так не думаете, джентльмены? Вы же не думаете, что это сделал я? Если бы это я его убил, разве привел бы я вас сюда? О Боже! О Боже! Я знаю, я сойду с ума! — Шолто всплеснул руками и даже притопнул ногой, трясясь как в лихорадке.

— Вам нечего бояться, мистер Шолто, — утешил его Холмс, положив руку ему на плечо. — Послушайтесь моего совета: поезжайте в участок и сообщите полиции о том, что произошло. Скажите им, что готовы оказать любое содействие. Мы будем ждать вашего возвращения здесь.

Маленький человечек послушно повернулся и ушел. Из темноты коридора раздались его одинокие шаги.

Глава VI. Шерлок Холмс дает урок

— Итак, Ватсон, — сказал Холмс, азартно потирая руки. — Мы на полчаса предоставлены сами себе. За это время нужно все успеть. Как я уже говорил, дело почти сложилось в общую картину. Только не нужно быть слишком самоуверенными. Каким бы простым ни казалось дело, есть вероятность, что в действительности оно намного глубже.

— Вы называете это дело простым? — изумился я.

— Разумеется, — сказал он с видом профессора медицины, излагающего азы науки студентам. — Сядьте где-нибудь в углу, чтобы не наследить. А теперь за работу. Во-первых, как они попали внутрь и как ушли? С прошлой ночи дверь не открывалась. А как насчет окна? — Он поднес к окну лампу и стал, осматривая раму, комментировать увиденное вслух, однако скорее обращался к самому себе, чем ко мне. — Так, окно закрыто изнутри. Рама прочная. Боковых петель нет. Попробуем его открыть. Водосточных труб вблизи не видно. До крыши не добраться. Но все же у окна кто-то побывал. Вчера прошел небольшой дождь. На заросшем плесенью подоконнике отпечаток ноги. А вот круглое пятно грязи, вот еще одно такое же, но уже на полу, а вот и еще у стола. Посмотрите, Ватсон! Очень любопытные следы.

Я посмотрел на комок грязи четкой круглой формы.

— Это не след ноги, — сказал я.

— Для нас это нечто намного более ценное. Это след от деревянного протеза. А вот на подоконнике, видите, след подошвы ботинка. Тяжелого ботинка с широким железным каблуком, а рядом — отпечаток деревяшки.

— Человек на деревянной ноге?

— Именно. Но здесь побывал еще кто-то… Очень умелый и ловкий помощник. Доктор, вы не могли бы определить высоту этой стены?

Я выглянул в открытое окно. Луна все еще освещала этот угол здания. До земли было добрых шестьдесят футов. Как я ни всматривался, ни малейшей трещины в кирпичной стене, ничего такого, что могло бы послужить упором для ноги, мне увидеть не удалось.

— Но по такой стене совершенно невозможно взобраться! — сказал я.

— Без помощи — да. Но представьте, что наверху находится ваш друг, спустивший для вас вот эту хорошую прочную веревку (которая сейчас лежит в углу), привязав один ее конец к вон тому большому крюку, вделанному в стену. Тогда, если вы достаточно ловкий человек, вам не составит труда даже с деревянной ногой вскарабкаться по стене до окна. Уходить вы будете, разумеется, тем же путем. Когда дело сделано, помощник поднимает веревку, отвязывает ее от крюка, закрывает окно, защелкивает его изнутри, а сам уходит тем же способом, которым попал сюда. Как малозначимый факт нужно будет отметить, — продолжил Холмс, пробуя на ощупь веревку, — что наш одноногий друг, хоть и прекрасно лазает, не моряк. Руки у него не загрубевшие. Через линзу видно несколько пятнышек крови, особенно они заметны у конца веревки, из чего я делаю вывод, что он спускался по ней с такой скоростью, что даже содрал кожу на ладонях.

— Все это так, — сказал я. — Но это только запутывает дело. Что это за непонятный сообщник? Каким образом он проник в комнату?

— Ах да, сообщник, — задумчиво повторил Холмс. — Это личность примечательная. Он вносит в это дело неожиданную интригу. Я думаю, что сообщник этот открывает новую страницу в истории преступности в нашей стране… Хотя параллели можно проследить в некоторых преступлениях, совершенных в Индии и, если мне не изменяет память, в Сенегамбии.

— Так как же он проник внутрь? — повторил я свой вопрос. — Дверь заперта, до окна не добраться. Он что, через дымоход пролез?

— Камин слишком узок, — покачал головой мой друг. — Эту возможность я уже проверил.

— Тогда как же? — настаивал я.

— Вы просто не хотите применить мой метод, — с укоризной сказал Холмс. — Сколько раз я повторял вам, что если отбросить все невозможное, то, что остается, и есть правда, какой бы невероятной она ни казалась. Мы знаем, что он проник внутрь не через дверь, не через окно и не через дымоход. Также нам известно, что в комнате прятаться он не мог, поскольку здесь просто негде укрыться. Так как он проник в комнату?

— Через дыру в потолке! — воскликнул я.

— Ну разумеется. Через дыру в потолке. Если вы посветите мне лампой, мы продолжим осмотр наверху… В тайнике, где были найдены сокровища.

Холмс взобрался по лестнице и, ухватившись руками за балку, ввинтился в узкое отверстие. Оттуда, лежа на животе, свесил руку, взял у меня лампу и держал ее, пока я поднимался следом.

Помещение, в котором мы оказались, было около десяти футов в длину и около шести в ширину. Полом служили балки, дранка и штукатурка, так что ступать приходилось с бревна на бревно. Потолок сходился посередине двумя наклонными плоскостями и, очевидно, был внутренней стороной крыши дома. Никаких предметов мебели здесь не было, на полу толстым слоем лежала накопившаяся за годы пыль.

— Вот то, что мы ищем, — Холмс положил руку на покатую стену. — Это лаз на крышу. Если открыть люк, мы сможем выйти наружу, прямо на крышу, она достаточно покатая, чтобы по ней можно было пройти. Через этот люк преступник номер один и проник внутрь. Посмотрим, не оставил ли он следов.

Холмс опустил лампу низко к полу, и в этот миг я во второй раз за этот вечер увидел удивленное, даже немного растерянное выражение у него на лице. Когда я рассмотрел то, что так поразило моего друга, у меня у самого мурашки забегали по коже. Весь пол был покрыт отчетливыми отпечатками босых ног… Размер их был вполовину меньше следов обычного человека.

— Холмс, — выдавил из себя я. — Это страшное преступление совершил ребенок.

Мой друг уже пришел в себя.

— Я на секунду растерялся, — сказал он, — но это и неудивительно. Меня подвела память, иначе я должен был это предвидеть. Здесь мы больше ничего нового не узнаем. Давайте спускаться.

***

— Так что вы скажете про эти следы? — взволнованно спросил я, когда мы вновь оказались в комнате Бартоломью Шолто.

— Дорогой Ватсон, попробуйте сами немного поразмышлять, — несколько раздраженно ответил Холмс. — Вам мои методы известны. Воспользуйтесь ими, сравним наши выводы, это будет поучительно.

— Не могу придумать ничего такого, что объяснило бы все эти факты, — признался я.

— Не огорчайтесь, скоро вам все будет понятно, — нетерпеливо, словно желая от меня отделаться, обронил Холмс. — Вряд ли здесь можно найти еще что-нибудь важное, но я все же посмотрю. — Он вытащил из кармана лупу и рулетку и стал проворно лазить по комнате на четвереньках, измеряя, сравнивая, осматривая деревянный пол, едва не касаясь его своим длинным тонким носом. При этом маленькие темные, глубоко посаженные глаза Холмса блестели, как у настороженной хищной птицы. Его движения были стремительными, четко выверенными и бесшумными, что делало его похожим на хорошо натасканную гончую, разыскивающую след, и в ту минуту мне подумалось, каким страшным преступником он мог бы стать, если бы пустил свою энергию и ум против закона, а не на его защиту. Изучая кабинет, Холмс все время что-то приговаривал себе под нос, но потом неожиданно радостно вскрикнул.

— Нам определенно везет, — сказал он. — Теперь можно не сомневаться, что дело пойдет. Преступник номер один имел неосторожность вступить в креозот. Вот, видите, в этой зловонной лужице отпечаток края его крошечной ноги? Вещество вытекло через трещину в бутылке.

— И что нам это дает? — спросил я.

— Теперь найти его будет очень просто, — удивился моей недогадливости Холмс. — У меня есть на примете одна ищейка, которая по такому следу дойдет хоть до края земли. Если обычная свора охотничьих собак может пройти по едва заметному запаху животного через все графство, как вы думаете, сколько будет идти специально натренированная собака-ищейка по такому резкому запаху, как этот? Для сравнения можно представить себе этот вопрос в виде пропорции. Ответ будет… О, а вот и официальные представители закона.

Внизу послышались тяжелые шаги и громкие голоса, с грохотом захлопнулась входная дверь.

— Пока они не пришли, — обратился ко мне Холмс, — попробуйте мышцы на руках и на ногах этого бедняги. Что скажете?

— Они твердые как камень, — ответил я.

— Вот именно. Они сведены сильнейшей судорогой. Намного более сильной, чем обычное rigor mortis. А вместе с этим перекошенным лицом и гиппократовской улыбкой, или, как называют ее в старинных книгах, «risus sardonicus», на какие мысли это вас наводит?

— Смерть от сильнодействующего растительного алкалоида, — сказал я. — Столбняк вызвало какое-нибудь вещество, похожее на стрихнин.

— Та же идея пришла в голову и мне, как только я увидел перекошенное лицо Бартоломью Шолто. Оказавшись в комнате, я первым делом постарался найти, каким способом яд попал в кровь. Вы сами видели, как я обнаружил шип, неглубоко засевший в кожу у него на голове и именно с той стороны, которая была повернута к отверстию в потолке, когда Шолто сидел прямо. Теперь посмотрите на шип.

Я очень осторожно взял шип и поднес к фонарю. Это была длинная острая черная колючка, на кончике которой поблескивал след какой-то густой жидкости. Тупой конец ее был подрезан ножом.

— Это похоже на английское растение? — спросил Холмс.

— Как будто нет.

— Имея в своем распоряжении столько фактов, вы просто обязаны сделать правильные выводы, Ватсон. Однако приближаются регулярные части. Вспомогательные силы теперь могут бить отбой.

Пока он говорил, в коридоре раздались гулкие шаги и в следующую секунду высокий дородный мужчина в сером костюме тяжело шагнул в комнату. У него было болезненно-красное лицо, над толстыми щеками из-под опухших век поблескивали внимательные глазки. Сразу за ним появились полицейский инспектор в форме и по-прежнему трясущийся Тадеуш Шолто.

Кінець безкоштовного уривку. Щоби читати далі, придбайте, будь ласка, повну версію книги.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.

На жаль, цей розділ недоступний у безкоштовному уривку.