?
1
У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне
ревет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном
колпаке - повар столовой нормального питания служащих центрального совета
народного хозяйства - плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая
гадина, а еще пролетарий. Господи, боже мой - как больно! До костей проело
кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь.
Чем я ему помешал? Неужели я обожру совет народного хозяйства, если в
помойке пороюсь? Жадная тварь! Вы гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он
поперек себя шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди. В полдень угостил
меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа четыре приблизительно
пополудня, судя по тому, как луком пахнет из пожарной пречистенской команды.
Пожарные ужинают кашей, как вам известно. Но это - Последнее дело, вроде
грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на
Неглинном в ресторане "бар" жрут дежурное блюдо - грибы, соус пикан по 3 р.
75 к. порция. Это дело на любителя все равно, что калошу лизать...
У-у-у-у-у...
Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна мне совершенно
отчетливо: завтра появятся язвы и, спрашивается, чем я их буду лечить? Летом
можно смотаться в сокольники, там есть особенная, очень хорошая трава, а
кроме того, нажрешься бесплатно колбасных головок, бумаги жирной набросают
граждане, налижешься. И если бы не грымза какая-то, что поет на лугу при
луне - "милая аида" - так, что сердце падает, было бы отлично. А теперь куда
пойдешь? Не били вас сапогом? Били. Кирпичом по ребрам получали? Кушано
достаточно. Все испытал, с судьбой своей мирюсь и, если плачу сейчас, то
только от физической боли и холода, потому что дух мой еще не угас... Живуч
собачий дух.
Но вот тело мое изломанное, битое, надругались над ним люди достаточно.
Ведь главное что - как врезал он кипяточком, под шерсть проело, и защиты,
стало быть, для левого бока нет никакой. Я очень легко могу получить
воспаление легких, а, получив его, я, граждане, подохну с голоду. С
воспалением легких полагается лежать на парадном ходе под лестницей, а кто
же вместо меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным ящикам в
поисках питания? Прохватит легкое, поползу я на животе, ослабею, и любой
спец пришибет меня палкой насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за
ноги и выкинут на телегу...
Дворники из всех пролетариев - самая гнусная мразь. Человечьи очистки
самая низшая категория. Повар попадается разный. Например - покойный Влас с
Пречистенки. Скольким он жизнь спас. Потому что самое главное во время
болезни перехватить кус. И вот, бывало, говорят старые псы, махнет Влас
кость, а на ней с осьмушку мяса. Царство ему небесное за то, что был
настоящая личность, барский повар графов Толстых, а не из совета нормального
питания. Что они там вытворяют в нормальном питании - уму собачьему
непостижимо. Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те,
бедняги, ничего и не знают. Бегут, жрут, лакают.
Иная машинисточка получает по Их разряду четыре с половиной червонца,
ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за
этот фильдеперс ей издевательств надо вынести. Ведь он ее не каким-нибудь
обыкновенным способом, а подвергает французской любви. С... эти французы,
между нами говоря. Хоть и лопают богато, и все с красным вином. Да...
Прибежит машинисточка, ведь за 4,5 червонца
в бар не пойдешь. Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у
женщины единственное утешение в жизни. Дрожит, морщится, а лопает...
Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пяти
алтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворовал. А ей
разве такой стол нужен? У нее и верхушка правого легкого не в порядке и
женская болезнь на французской почве, на службе с нее вычли, тухлятиной в
столовой накормили, вот она, вот она... Бежит в подворотню в любовниковых
чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а
штаны она носит холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовника.
Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорет: до чего ты неизящна!
Надоела мне моя матрена, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло
мое времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду - все на женское
тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо. Потому что наголодался я в молодости
достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.
Жаль мне ее, жаль! Но самого себя мне еще больше жаль. Не из эгоизма
говорю, о нет, а потому что мы действительно не в равных условиях. Ей-то
хоть дома тепло, ну а мне, а мне... Куда пойду? У-у-у-у-у!..
- Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик... Чего ты скулишь, бедняжка? Кто
тебя обидел? Ух...
Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом с'ездила по уху
барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую
полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.
Боже мой... Какая погода... Ух... И живот болит. Это солонина! И когда
же это все кончится?
Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась в ворота, и на
улице начало ее вертеть, вертеть, раскидывать, потом завинтило снежным
винтом, и она пропала.
А пес остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался
к холодной стене, задохся и твердо решил, что больше отсюда никуда не
пойдет, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него
было до того больно и горько, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи
слезы, как пупырыши, вылезали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок
торчал свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели красные
зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара. - "Шарик"
она назвала его... Какой он к черту "Шарик"? Шарик - это значит круглый,
упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей, а он лохматый,
долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пес. Впрочем, спасибо на
добром слове.
Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула и из нее
показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже - вернее всего,
- господин. Ближе - яснее - господин. А вы думаете, я сужу по пальто? Вздор.
Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не
такие, об этом и говорить нечего, но все же издали можно спутать. А вот по
глазам - тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза значительная вещь.
Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про
что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот
последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься -
получай. Раз боишься - значит стоишь... Р-р-р... Гау-гау...
Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и двинулся
Это бесплатный образец. Пожалуйста, приобретите полную версию книги, чтобы продолжить.
