Глава 3
- Я хочу поговорить с тобой, Болдуин. Прошу тебя, удели мне несколько минут, - сказала советница, а с тех пор как господин Лампрехт имел честь назваться ее зятем, просьбы равнялись для него приказаниям, и он всегда почтительно их выполнял.
Советница направилась к одному из маленьких, стоявших в глубоких оконных нишах кресел, полускрытых складками и кружевами шелковых гардин. Она привыкла с этого места смотреть на зятя, когда он сидел за небольшим письменным столом с изящным чернильным прибором.
- Ах, это восхитительно! - воскликнула старуха, остановившись около стола и глядя на лежащий на нем портфель.
Действительно, на медальоне, украшавшем портфель, с изумительным искусством были изображены переплетающиеся между собой нежные ростки папоротника и просвечивающая сквозь них низкая лесная поросль.
- Оригинальная идея и прелестное исполнение, - прибавила советница, рассматривая рисунок в лорнет. - Вот колокольчик тянется из своей чашечки и ягода земляники... Удивительно мило! Вероятно, это работа женщины, не правда ли, Болдуин?
- Возможно, - сказал он, пожимая плечами. - Промышленность использует теперь многие тысячи женских рук.
- Так это придумано не лично для тебя?
- Скажите мне, кто из всех наших знакомых дам был бы в состоянии сделать такую художественную, требующую громадного терпения работу, к тому же для человека, сердце которого для них навсегда закрыто?
Он отошел к другому окну, между тем как старая дама удобно устраивалась в маленьком мягком кресле.
- Ну да, в этом ты, пожалуй, прав, - сказала она, улыбаясь, тем равнодушным тоном, которым говорят о давно известных, неоспоримых истинах. - Фанни унесла с собой в могилу твою клятву в вечной верности. Третьего дня опять зашел об этом разговор при дворе. Герцогиня вспомнила о том времени, когда моя бедная дочь была еще жива и возбуждала своим счастьем всеобщую зависть, а герцог заметил, что ни к чему превозносить доброе старое время и сравнивать с нашим, что теперь бывают люди еще более благородные. Например, уважаемый всеми Юстус Лампрехт, которого даже боялись за его строгость, открыто нарушил в молодости клятву верности, правнук же как бы пристыдил его, доказав свою верность и твердость характера.
При словах тещи Лампрехт опустил глаза. Казалось, он на минуту потерял почву под ногами, утратил свою гордую самоуверенность, смелость и сознание того, что он богат и силен, - он стоял, словно пристыженный строгим выговором, низко опустив голову и до крови кусая губы.
- Ну что же, Болдуин! - воскликнула советница и наклонилась, всматриваясь, будто пыталась понять, отчего он так тихо стоит в оконной нише. - Разве тебя не радует такое лестное мнение о тебе при дворе?
Шуршание шелковых гардин, когда он отходил от окна, заглушило вырвавшийся у него глубокий вздох.
- Герцог, кажется, больше ценит в других эти благородные качества, чем в себе самом, - он женился во второй раз, - произнес он с горечью.
- Подумай, что ты говоришь! - накинулась на него с испугом старая дама. - Слава Богу, что мы одни и нас никто не слышит! Нет, я просто не понимаю, как ты можешь позволять себе подобную критику, - прибавила она, качая головой. - Да и здесь совсем другое дело! Первая супруга герцога была очень болезненна.
- Прошу вас, не горячитесь, матушка, и оставим этот разговор.
- Оставим этот разговор! - передразнила она его. - Тебе хорошо говорить. Ты застрахован от искушения. После Фанни тебя никто не может заинтересовать. Что же касается герцогини Фредерики, то, напротив, она была...
- Зла и дурна.
Господин Лампрехт сказал это только для того, чтобы перевести разговор на другую тему, не касающуюся его лично.
Она опять неодобрительно покачала головой.
- Я бы не позволила себе таких выражений - блеск высокого происхождения украшает и примиряет со многим. Кроме того, как я уже сказала, здесь большая разница: герцога не связывало никакое обещание, он был свободен и имел право вступить во второй брак.
Сказав это, она опять откинулась на спинку кресла и спокойным, мягким движением руки отодвинула от лица кружева своего чепчика, потом сложила руки на коленях и задумчиво опустила глаза.
- Вообще, ты не можешь судить о подобных дилеммах, милый Болдуин. Фанни была твоей первой и единственной любовью, и мы с радостью отдали за тебя нашу дочь. Твои родители плакали от счастья, когда ты с нею обручился; они называли тебя своей гордостью, потому что сердце твое всегда стремилось ко всему высокому и никакие заблуждения молодости не могли заставить тебя увлечься чем-то низким. - Она вдруг замолчала, тяжело вздохнув, и устремила печальный взор в пространство. - Один Бог знает, какой заботливой, верной своему долгу матерью была я всегда, не хуже твоих родителей, и вот теперь должна быть свидетельницей того, как мой сын сбивается с пути. Герберт доставляет мне много огорчений в последнее время.
- Ваш примерный сын, матушка? - воскликнул Лампрехт.
- Гм-м, - откашлялась советница и даже приподнялась в раздражении. - Да, он еще остался примерным сыном во многих отношениях.
- Великая цель его жизни - при дворе, это я всегда говорил. Он будет подниматься все выше и выше, пока не обгонит всех других и не признает выше себя только главу государства.
- Ты этого не одобряешь?
- Боже сохрани! Я так не сказал, хорошо, если у него хватит на это сил. Но сколько людей отказываются от своих убеждений, лицемерят, льстят сильным мира сего, чтобы из низкопоклонствующих лакеев с довольно ограниченными умственными способностями превратиться впоследствии во влиятельных людей!
- Ты так презрительно отзываешься о верности, преданности и самоотверженности, - сказала сердито старая дама. - Но спрошу тебя: неужели ты можешь быть настолько зол и дерзок, чтобы не признавать достойным одобрения стремление к высшим сферам? Я ведь прекрасно знаю, как тебе приятны приглашения в аристократические дома, и не припомню, чтобы ты когда-нибудь противоречил господствующим там мировоззрениям.
На это резкое, но справедливое замечание господин Лампрехт ничего не возразил. Он упорно смотрел на висевший перед ним на стене пейзаж и спросил после короткой паузы:
- В чем же вы упрекаете Герберта?
- В унизительном волокитстве, - вспылила советница. - Не будь это слишком грубо и вульгарно, я бы сказала, чтоб эта Бланка Ленц провалилась в преисподнюю. Мальчик постоянно стоит у окон галереи и смотрит на пакгауз. А вчера сквозняк на лестнице принес к моим ногам розовый листок, который, вероятно, выпал из тетради влюбленного юноши и на котором был написан, как и следовало ожидать, пламенный сонет Бланке. Я просто вне себя!
Лампрехт стоял все в той же позе, повернувшись спиной к теще, но вдруг взмахнул сжатой в кулак рукой, словно стегнул кого-то воображаемым хлыстом.
- Молокосос! - проворчал он, когда теща в изнеможении замолчала.
- Не забудь, что этот молокосос еще и знатного происхождения, - тут же заметила она, подняв палец.
Лампрехт резко засмеялся:
- Простите, милая матушка, но я не могу, при всем моем желании, считать опасным обольстителем безбородого сына господина советника, несмотря на ореол его рождения.
- Предоставь об этом судить женщинам, - раздраженно сказала советница. - Я имею основание думать, что во время своих ночных прогулок он бродит под деревянным балконом этой Джульетты.
- Он осмеливается? - перебил Лампрехт, и его красивое лицо до неузнаваемости исказилось от гнева.
- Осмеливается по отношению к дочери маляра? Ты бог знает что говоришь! - воскликнула, в свою очередь, глубоко возмущенная старуха. Но зять не стал выслушивать потока ее раздраженных слов, который должен был за этим последовать, а отошел к окну и начал так сильно барабанить пальцами по стеклу, что оно зазвенело.
- Скажи мне, бога ради, Болдуин, что с тобой? - спросила советница несколько смягченным, но все же раздосадованным тоном, идя следом за ним.
- Как вы этого не понимаете, матушка? - спросил он вместо ответа. - В моих владениях, даже в моем собственном доме, мальчишка, школьник вызывает на свидания, а я, по-вашему, не должен возмущаться? Не будем сердиться, матушка! - сказал он спокойнее, презрительно пожимая плечами. - С подростком, который должен бы знать только свой греческий и латынь, нетрудно справиться. Разве я говорю неправду?
- Вот видишь, мы с тобой одного мнения, хотя ты слишком жёсток в выражениях, - с видимым облегчением воскликнула советница.
- Чтобы жениться на дочери живописца по фарфору... Возможно ли? Его превосходительство наш будущий министр... - рассмеялся Лампрехт.
- Карьера Герберта вызывает у тебя сегодня едкую насмешку. Но чему быть - того не миновать, - сказала она колко. - Оставим это, однако, теперь главное, чтобы он хорошо выдержал экзамен. И наша священная обязанность устранить все, что может его отвлечь, и, конечно, прежде всего надо удалить его от объекта этой несчастной любви в пакгаузе. Я вообще не понимаю, почему эта девушка так зажилась в Тюрингии, - продолжала советница. - Сначала говорили, что она вернется в Англию и приехала только на четыре недели к своим родителям отдохнуть. Но прошло уже шесть недель и я, как ни слежу, не вижу никаких приготовлений к отъезду. Таких родителей надо хорошенько проучить, Господи прости! Девушка буквально ничего не делает целыми днями: поет и читает, прыгает туда-сюда да втыкает цветы в свои рыжие волосы, а мать восхищается ею и в поте лица наглаживает каждый день на галерее ее светлые платья, чтобы принцесса была обольстительно-кокетливо одета. И к этому-то блуждающему огоньку устремлены все мысли моего бедного мальчика! Она непременно должна уехать отсюда, Болдуин!
Листы книги зашуршали под быстро переворачивающими их пальцами.
- Не отправить ли ее в монастырь?
- Убедительно прошу тебя оставить шутки, когда мы говорим о серьезном и даже оскорбительном деле. Мне все равно, куда она отправится, говорю только, что она должна уехать из нашего дома.
- Из чьего дома, матушка? Это, насколько мне известно, дом Лампрехтов, а не имение моего тестя, к тому же живописец Ленц живет довольно далеко, на том дворе.
- Да, вот это и непонятно, - прервала она его, делая вид, что не слышала предыдущего замечания. - Не помню, чтобы пакгауз когда-нибудь был обитаем.
- Но теперь там живут, милая матушка, - сказал он с хорошо разыгранным хладнокровием, небрежно бросая книгу на маленький столик.
Дама пожала плечами.
- К сожалению, да. И еще для этих людей там стены оклеили новыми обоями. Ты начинаешь баловать своих рабочих.
- Живописец - не заурядный рабочий.
- Какая разница? Он красит чашки и трубки и заслуживает, по-твоему, жить в доме хозяина, в отличие от других? Ведь в Дамбахе места достаточно.
- Когда год тому назад я нанимал Ленца, он поставил мне непременное условие, чтобы я позволил ему жить в городе, потому что у его жены хроническая болезнь, которая требует иногда немедленной врачебной помощи.
- Вот оно что! - Советница на минуту замолчала, потом заявила коротко и решительно: - Согласна, против этого ничего нельзя возразить. С меня было бы довольно, если бы эта кокетка перестала порхать по галерее и голос ее не раздавался бы во дворе. Ведь есть же в городе квартиры для бедных людей!
- Вы бы желали, чтобы я ни с того ни с сего выгнал Ленца из его тихого убежища только потому, что у него красивая дочь? - В глазах Лампрехта сверкнул мрачный огонь, когда он взглянул на старуху. - Все мои люди подумали бы, что Ленц в чем-то провинился, а я этого не желаю и ни за что не сделаю, выкиньте подобные мысли из головы, матушка!
- Но, боже мой, надо же что-то делать, так не может продолжаться! - воскликнула она почти с отчаянием. - Мне остается только пойти к ним самой и постараться уговорить девушку уехать. Я не постою даже за деньгами, если понадобится.
- Вы действительно думаете так сделать? - В его голосе послышался испуг. - Вы будете смешно выглядеть, а главное, подорвете этим странным поступком мой авторитет как хозяина. Можно будет подумать, что судьба моих служащих зависит от ваших частных интересов. Я этого не потерплю. - Он приостановился, почувствовав, что зашел слишком далеко в разговоре с чувствительной дамой. - Я всегда считал за счастье, что родители моей покойной жены живут у меня в доме, - прибавил он уже с бóльшим самообладанием. - Ваша власть в нашем домашнем обиходе была всегда полной и безграничной, я остерегался в чем-нибудь ущемить ваши права, но требую, чтобы вы не вторгались в мою область. Простите, милая матушка, но между нами могут возникнуть по этому поводу неприятности, что было бы нежелательно для нас обоих.
- Ты горячишься понапрасну, мой милый, - холодно перебила советница, заставив его замолчать движением руки. - В сущности же ты отстаиваешь так упорно только свой каприз, потом тебе будет совершенно все равно, где и как живет живописец Ленц с семейством. Я тебя хорошо знаю. Но, как бы то ни было, я уступаю. Конечно, у меня не будет с этих пор ни минуты покоя, я всегда буду настороже.
- Вы найдете во мне самого верного союзника, будьте покойны, матушка, - сказал он с сардонической улыбкой. - Даю вам слово, что не будет больше ни ночных прогулок, ни высокопарных сонетов. Я как полицейский буду следовать по пятам за влюбленным юношей, положитесь на меня.
Дверь в галерею чуть слышно отворилась, в зале раздались быстрые, вприпрыжку, шаги.
- Можно войти, папа? - послышался голосок Маргариты, и пальчики ее что есть силы застучали в дверь.
Лампрехт отворил и впустил обоих детей.
- Дитендорфское печенье вы съели еще вчера, лакомки этакие, а теперь не осталось никаких сладостей.
- Нам ничего и не надо, папа. У нас внизу есть сладкий пирог, - сказала девочка. - Тетя Софи просит дать ей ключ от комнаты в конце коридора, которая всегда заперта.
- Оттуда только что смотрела во двор женщина из красной гостиной, - добавил Рейнгольд.
- Что за бессмыслица, и что должен значить этот вздор о женщине из красной гостиной? - сердито спросил Лампрехт, не сумев, однако, скрыть напряженного ожидания ответа.
- Это только рассказывает глупая Бэрбэ, папа! Она страшно суеверна, - ответила Маргарита и поведала о том, что видела, как в окне появился большой просвет посредине спущенных гардин и в образовавшейся широкой темной щели показались белые пальцы и голова со светлыми волосами. Тетя Софи уверяет, что это был отблеск солнца, но она, Маргарита, этому не верит.
Господин Лампрехт отвернулся во время рассказа и опять взял отброшенный было миниатюрный томик, чтобы поставить его на книжную полку.
- Конечно, это было солнце, глупышка, тетя Софи совершенно права, - сказал он и, поставив наконец с необыкновенной аккуратностью книгу на место, повернулся к девочке. - Рассуди сама хорошенько, дитя мое, - продолжил он и постучал, улыбаясь, пальцем по ее лбу. - Ты приходишь ко мне за ключом от запертой комнаты, и он действительно у меня, висит вон в том шкафу вместе с другими ключами. Как же могло попасть туда какое-нибудь существо, ведь не через дверную же щель?
Девочка стояла молча и задумчиво смотрела прямо перед собой. Видно было, что она не убеждена, на ее круглом упрямом личике было ясно написано: "Что ни говори, я это видела собственными глазами!"
Советница многозначительно покачала головой, бросив выразительный взгляд на зятя, и прижала руки к груди.
- Только бы за всем этим не скрывалось чего-нибудь между Гербертом и теми людьми! Одна мысль об этом приводит меня в бешенство.
- Черт возьми! Неужели вы думаете, что такое возможно? - сказал Лампрехт, поглаживая бороду. - Тут действительно понадобятся глаза и уши Аргуса. Вечные россказни нашей прислуги мне и так надоели до тошноты. О доме пойдет дурная слава. Я нахожу, что сделали большую ошибку, оставив флигель пустующим, из-за этого с годами и укреплялись бабьи слухи. Но я положу этому конец. Можно было бы поселить там сейчас же несколько рабочих с фарфорового завода, но им придется ходить по галерее мимо моих дверей, а я не выношу шума. Однако, чтобы скорее покончить с этим, я сам поселюсь на некоторое время в комнатах госпожи Доротеи.
- Это, конечно, было бы радикальным средством, - заметила, улыбаясь, советница.
- Надо сделать еще запирающуюся дверь, которая отделила бы коридор от галереи, тогда эти трусы, приходя наверх, не будут коситься за угол и выдумывать какие-то видения. Я этим обязательно займусь.
Лампрехт взял бонбоньерку с письменного стола.
- Ну, вот вам, все-таки вы получили конфеты, - сказал он, высыпая их в руки детям. - А теперь идите вниз. Папе надо много писать.
- А ключ, папа? Разве ты забыл? - спросила маленькая Маргарита. - Тетя Софи хочет там открыть окна. Она говорит, что дождя не будет, так пусть ночью хорошенько проветрится, а завтра будут мыть полы в комнатах и в коридоре.
Лампрехт покраснел от досады.
- Это вечное мытье становится просто невыносимым! - воскликнул он, нервно проводя рукой по густым волосам. - Недавно в галерее было настоящее наводнение, у меня еще и сейчас шумит в ушах, так там скребли мочалками. К чему все это? Пойди вниз, Гретхен, и скажи тете, что это еще успеется, я сам поговорю с ней.
Дети убежали, и советница натянула пелерину, намереваясь уйти. Она довольно холодно простилась с зятем - мучившая ее забота не исчезла, живописец тверже, чем когда-либо, сидел в пакгаузе, а всегда рыцарски вежливый зять оказался несносно упрямым. Вот и теперь, несмотря на почтительный поклон при прощании, в глазах его не было и тени раскаяния или сознания своей вины - они выражали только нетерпеливое желание поскорее остаться одному. Она вышла, шурша платьем, видимо рассерженная.
Лампрехт неподвижно стоял посреди комнаты, ожидая, когда хлопнет дверь галереи и маленькие ноги в золотистых башмаках протопают по ступеням. Когда наконец замер последний звук на лестнице, он одним прыжком очутился возле письменного стола, схватил миниатюру, прижал ее к груди, потом к губам, провел ладонью несколько раз по рисунку, словно хотел стереть с нее взгляд старой дамы, и запер в ящик стола. Все это было делом нескольких секунд, затем комната опустела, розовый свет погас, и она стала мало-помалу наполняться легкими вечерними тенями.
