III
Король-поэт
Торжества, балеты и турниры заполнили все следующие дни. Сближение двух партий продолжалось. Двор расточал ласки и любезности, которые могли вскружить голову даже самым ярым гугенотам. На глазах у всех старик Коттон обедал и кутил с бароном де Куртомер, а герцог Гиз и принц Конде вместе катались по реке на лодке в сопровождении оркестра.
Карл IX как будто расстался со своим обычно мрачным настроением и не мог жить без своего зятя Генриха Наваррского. Сама королева-мать обрела такую жизнерадостность, так прилежно занялась вышивками, драгоценными уборами и перьями для шляп, что даже потеряла сон.
Гугеноты, немного развратившись в этой новой Капуе, стали надевать шелковые колеты, вышивать девизы и не хуже католиков гарцевать перед заветными балконами. Все свидетельствовало о переменах, благоприятных для реформатского вероисповедания, - казалось, сам королевский двор собрался перейти в протестантизм. Даже адмирал, при всей своей опытности, попался на эту удочку, как и другие: ему до такой степени затуманили рассудок, что однажды вечером он на целых два часа забыл о зубочистке и не ковырял ею у себя во рту, хотя обычно предавался этому занятию с двух часов дня, когда заканчивал обедать, и до восьми вечера, когда садился ужинать.
В тот самый день, когда адмирал проявил такую невероятную забывчивость, король Карл IX пригласил герцога Гиза и Генриха Наваррского поужинать втроем. Закончив ужин, Карл увел их к себе в комнату, где стал подробнейшим образом объяснять им хитрый механизм волчьего капкана, изобретенный им самим, как вдруг прервал себя, спросив:
- Не собирается ли адмирал зайти ко мне сегодня вечером? Кто видел его днем и может сказать, как он себя чувствует?
- Я, - ответил Генрих, - и если ваше величество беспокоится о его здоровье, то могу вас утешить: я видел его сегодня два раза - в шесть утра и в семь вечера.
Король, казавшийся до этого рассеянным, вдруг пристально посмотрел на зятя и сказал:
- Ай, ай, Анрио! Вы встали сегодня что-то уж слишком рано для новобрачного.
- Да, сир, - ответил Беарнец, - но мне хотелось узнать у всеведущего адмирала, не едет ли кое-кто из дворян, которых я жду.
- Еще дворяне! В день свадьбы их было уже восемьсот, и каждый день приезжают новые - уж не собираетесь ли вы оккупировать Париж? - засмеялся король.
Герцог Гиз нахмурил брови.
- Сир, - возразил Беарнец, - ходят слухи о походе во Фландрию, поэтому я и собираю из своей области и из соседних всех, кто, по моему мнению, может быть полезен вашему величеству.
Герцог, вспомнив ночной разговор Беарнца с Маргаритой о каком-то плане, стал слушать более внимательно.
- Ладно, ладно! - хищно улыбаясь, произнес король. - Чем больше их будет, тем лучше; созывайте, созывайте, Генрих. Но каковы эти дворяне? Надеюсь, храбрые люди?
- Не знаю, сир, сравняются ли в храбрости мои дворяне с дворянами вашего величества, герцога Анжуйского или месье Гиза, но я их знаю и уверен, что они себя покажут.
- А скольких вы еще ждете?
- Человек десять - двенадцать.
- Как их зовут?
- Сейчас не припомню, кроме одного, которого рекомендовал мне Телиньи как образованного дворянина, по имени де Ла Моль; и могу уверить...
- Де Ла Моль! Уж это не провансалец ли - Лерак де Ла Моль? - спросил король, хорошо знавший генеалогию французского дворянства.
- Совершенно верно, сир; как видите, я хожу за людьми даже в Прованс.
- А я, - насмешливо улыбнулся герцог Гиз, - хожу еще дальше его величества короля Наваррского и дохожу до самого Пьемонта, чтобы собрать всех тамошних верных католиков.
- Католиков или протестантов - мне безразлично, лишь бы были храбры, - возразил король.
Эти слова, соединившие католиков и протестантов в одно целое, Карл IX произнес с таким беспристрастным видом, что сам герцог Гиз был озадачен.
- Ваше величество, уж не о наших ли фламандцах идет речь? - спросил адмирал, который, пользуясь недавно дарованным ему королевским разрешением являться без доклада, входил в комнату короля и слышал его последние слова.
- А-а! Вот и отец мой адмирал! - воскликнул Карл IX, раскрывая объятия. - Стоит заговорить о войне, дворянах, храбрецах - и он тут как тут, его тянет, как магнитом. Мой наваррский зять и мой кузен Гиз ждут подкреплений для вашей армии. Вот о чем шел разговор.
- И подкрепления идут, - сказал адмирал.
- У вас есть свежие вести, адмирал? - спросил Беарнец.
- Да, мой сын, в частности - о Ла Моле; вчера он был в Орлеане, а завтра или послезавтра будет в Париже.
- Чудеса! Господин адмирал просто колдун, - заметил Гиз. - Ему известно, что делается за тридцать или сорок миль от него! Я очень хотел бы знать так же достоверно, что происходит или произошло под Орлеаном.
Колиньи совершенно спокойно отнесся к этому выпаду герцога Гиза, явно намекавшего на смерть своего отца, Франсуа де Гиза, убитого под Орлеаном гугенотом Польтро де Мере, как подозревали, по приказу адмирала.
- Месье, - холодно, с достоинством ответил адмирал, - я бываю колдуном всегда, когда хочу знать все, что имеет значение для дел короля или моих собственных. Час тому назад из Орлеана прибыл мой курьер, он ехал на перекладных почтовых лошадях и благодаря этому проехал за один день тридцать две мили; а месье де Ла Моль едет верхом на собственной лошади, делая по десяти миль в день, - следовательно, он прибудет только двадцать четвертого. Вот и все колдовство.
- Браво, отец, - воскликнул Карл IX, - хорошо сказано! Пусть эти юноши знают, что не только годы, но и мудрость убелила вашу бороду и голову. Давайте отпустим их болтать о турнирах и любовных похождениях, а сами побеседуем о наших военных предприятиях. При хорошем советнике и король становится хорошим, отец. Ступайте, господа, мне надо поговорить с адмиралом.
Молодые люди вышли - первым король Наваррский, а за ним герцог Гиз, но, выйдя за дверь, они холодно раскланялись и пошли каждый в свою сторону.
Колиньи с некоторой тревогой посмотрел им вслед: всякий раз, когда встречались эти два ненавистных друг другу человека, он опасался какой-нибудь стычки. Карл IX угадал мысль адмирала, подошел к нему и, взяв его под руку, сказал:
- Будьте спокойны, отец; для того чтобы держать их в страхе и повиновении, существую я. Я стал настоящим королем с того дня, как моя мать перестала быть королевой, а она перестала быть королевой с того дня, как Колиньи стал мне отцом.
- Что вы, сир! - возразил адмирал. - Ведь королева Екатерина...
- ...старая склочница! С ней никакой мир невозможен. Эти оголтелые итальянские католики хотят только одного - всех перерезать. Я же, наоборот, хочу умиротворения, и даже больше - хочу поддержать приверженцев нового вероисповедания. Все остальные чересчур распущенны, отец, они позорят меня своими любовными похождениями и своим беспутством. Хочешь, я буду говорить с тобой честно, - продолжал Карл IX в порыве откровенности. - Мне кажется, что возле меня нет ни одного стоящего человека, за исключением моих новых друзей. Честолюбие Тавана мне очень подозрительно; Вьейвиль любит только хорошее вино и продаст своего короля за бочку мальвазии; Монморанси ничем не интересуется, кроме охоты, все свое время он проводит в обществе собак и соколов; граф Рец - испанец, Гизы - лотарингцы. Да простит мне Бог, но сдается, что во всей Франции только три честных француза - я, мой наваррский зять и ты. Но я прикован к трону и не могу командовать армией; самое большее, что мне позволено, - это поохотиться в Сен-Жермене и в Рамбуйе. Мой наваррский зять слишком юн и малоопытен; кроме того, его отца, короля Антуана, всегда губили женщины, и мне кажется, что Генрих унаследовал эту слабость. Нет никого, кроме тебя, отец, - ты смел, как Цезарь, и мудр, как Платон. Я не знаю, как мне поступить: оставить тебя советником здесь при мне или послать туда главнокомандующим. Если ты будешь моим советником - кому командовать? Если будешь командовать - кто будет давать мне советы?
- Сир, сначала надо победить.
- Ты так думаешь, отец? Ну что же, хорошо - будь по-твоему. В понедельник ты отправишься во Фландрию, а я поеду в Амбуаз.
- Ваше величество уезжает из Парижа?
- Да... Я устал от этого шума, от всех этих торжеств. Я не деятель, я мечтатель. Я родился поэтом, а не королем. Ты организуешь нечто вроде совета, который и будет править, пока ты будешь на войне; а поскольку моя мать не войдет в него, все пойдет хорошо. Я уже оповестил Ронсара, чтоб он приехал в Амбуаз, и там вдвоем, вдали от шума, от дрянных людей, в тени лесов, на берегу реки, под тихий говор ручейков, мы будем беседовать о божественных вещах, это единственное утешение в суете мирской. Вот послушай мои стихи - предложение Ронсару быть моим гостем в Амбуазе; я сочинил их сегодня утром.
Колиньи усмехнулся. Карл IX провел рукой по гладкому желтоватому, будто вырезанному из слоновой кости, лбу и начал декламировать, немного нараспев, свои стихи:
Ронсар, когда с тобой в разлуке мы живем,
Ты забываешь вдруг о короле своем.
Но я и вдалеке ценю твой дивный гений,
И продолжаю брать уроки песнопений,
И снова шлю тебе ряд опытов своих,
Чтоб вызвать на ответ твой прихотливый стих.
Подумай, не пора ль закончить летний отдых?
Уместно ли весь век копаться в огородах?
Нет, должен ты спешить на королевский зов
Во имя радостных, ликующих стихов!..
Когда не навестишь меня ты в Амбуазе,
Я не прошу тебе такое безобразье!..
- Браво, сир, браво! - сказал Колиньи. - Я, правда, больше смыслю в военном деле, чем в поэзии, но мне кажется, эти стихи не уступят лучшим стихам Ронсара, Дира и самого канцлера Франции - Мишеля де л'Опиталь.
- Ах, отец, - воскликнул Карл IX, - если бы ты оказался прав! Поверь, что звание поэта меня прельщает более всего; и, как я недавно говорил своему учителю поэзии:
Искусство дивное поэмы составлять,
Пожалуй, потрудней искусства управлять.
Поэтам и царям Господь венки вручает,
Но царь их носит сам, поэт - других венчает.
Твой дух и без меня величьем осиян,
А мне величие дает мой гордый сан.
Мы ищем, я и ты, к богам путей открытых,
Но я подобье их, Ронсар, ты фаворит их!
Ведь лира власть тебе над душами дала,
А мне - увы и ax! - подвластны лишь тела!
Власть эта такова, что в древности едва ли
Тираны лютые подобной обладали...
- Сир, мне хорошо известно, что ваше величество ведет беседы с музами, - заметил Колиньи, - но я не знал, что они стали для вас главными советниками.
- Главный ты, отец, главный ты! Я хочу поставить тебя во главе всего государственного управления, чтобы мне не мешали свободно общаться с музами. Слушай, я тороплюсь ответить нашему великому поэту на его новый мадригал, который он прислал мне... Да я и не могу собрать сейчас все документы, которые необходимы, чтобы ты мог уяснить основное расхождение между Филиппом Вторым и мной. Кроме того, мои министры дали мне что-то вроде плана будущей войны. Я разыщу все это и отдам тебе завтра утром.
- В котором часу, сир?
- В десять; если окажется, что я буду занят написанием стихов и запрусь у себя в кабинете... то все равно входи прямо сюда, и ты найдешь здесь, на столе, все документы - в этом красном портфеле; забирай их вместе с портфелем, его цвет так бросается в глаза, что ты не ошибешься. А я сейчас иду писать Ронсару.
- Прощайте, сир.
- Прощай, отец.
- Разрешите вашу руку, сир?
- Какая там рука? Мои объятия, моя грудь - вот твое место! Приди, приди ко мне, старый воин!
Карл IX привлек к себе склоненную голову адмирала и прикоснулся губами к его седым волосам.
Адмирал вышел, утирая набежавшую слезу.
Король долго смотрел вслед Колиньи и прислушивался к его шагам; когда же адмирал исчез и шаги его затихли, Карл IX, по свойственной ему привычке, склонил голову набок и медленно проследовал в Оружейную палату.
Оружейная палата была любимым местопребыванием короля; здесь он брал уроки фехтования у Помпея и уроки стихотворства у Ронсара. Здесь находилось собрание лучших образцов наступательного и оборонительного оружия. Все стены были увешаны боевыми топорами, копьями, щитами, алебардами, мушкетами и пистолетами; и как раз сегодня один знаменитый оружейный мастер принес королю превосходную аркебузу, на стволе которой была сделана серебряной насечкой надпись, состоявшая из четырех строк, сочиненных самим Карлом:
В боях за честь, за божье слово
Я непреклонна и сурова,
В того, кто недруг королю,
Я пулю меткую пошлю!
Заперев входную дверь, король прошел на другой конец палаты и приподнял стенной ковер, скрывавший переход в ту комнату, где молилась женщина, преклонив колени на низкую скамейку с аналоем.
Ковер скрадывал звук шагов, и Карл, медленно ступая, вошел так тихо, что коленопреклоненная женщина ничего не услышала, не оглянулась и продолжала молиться. Он остановился на пороге, задумчиво глядя на нее.
Женщине с виду было лет тридцать пять, ее здоровую красоту оттенял наряд крестьянок из окрестностей Ко. Белый колпак, который был в моде при французском дворе времен королевы Изабеллы Баварской, и красный корсаж были расшиты золотом, - такие корсажи и теперь носят крестьянки близ Соры и Неттуно. Комната, где она жила почти двадцать лет, была смежной со спальней короля и представляла собой своеобразную смесь изысканности и деревенской простоты. Здесь дворец как будто растворялся в простой избе, а изба - во дворце, образуя что-то среднее. Так, скамейка, на которой коленопреклоненно молилась женщина, была сделана из дуба, украшена чудесной резьбой и обита бархатом с золотой бахромой, а Библия - главная молитвенная книга этой протестантки, - раскрытая перед ее глазами, была полурастрепанная, старая, какие бывают только в самых бедных семьях. Вся остальная обстановка была выдержана в том же духе.
- Эй, Мадлон! - окликнул ее король. Женщина с улыбкой обернулась на знакомый голос и, поднимаясь со скамеечки, ответила:
- А-а, это ты, сынок?
- Да, кормилица. Поди ко мне.
Карл IX опустил ковер, прошел в Оружейную палату и сел на ручку кресла. Женщина вошла и спросила:
- Что тебе, Шарло?
- Поди сюда и говори шепотом.
Кормилица подошла к нему ласково улыбаясь, в ее взгляде, обращенном на короля, была видна та любовь, которую питает к ребенку женщина, вскормившая его своей грудью. Однако памфлеты того времени находили источник этой нежности в других, далеко не таких чистых отношениях.
- Ну, вот я, говори, - сказала она.
- Тот человек, которого я вызвал, здесь?
- Ждет уже с полчаса.
Карл встал, подошел к окну и посмотрел, не подглядывает ли кто-нибудь, затем приблизился к двери и удостоверился, что никто не подслушивает, смахнул пыль с висевшего на стене оружия, приласкал крупную борзую собаку, которая ходила за ним по пятам, останавливаясь, когда он останавливался, и следуя за своим хозяином, когда он сходил с места; наконец король вернулся к кормилице и сказал:
- Ладно, впусти его.
Женщина вышла так же, как вошла, а Карл IX присел на край стола, занятого разложенным на нем оружием различных видов. В ту же минуту ковер вновь приподнялся, пропуская того, кого ждал король.
Это был человек лет сорока, с серыми глазами, выражавшими коварство, с крючковатым носом, как у совы, и выдававшимися скулами; он попытался изобразить почтение, но вместо этого белые от страха губы скривились в лицемерную улыбку.
Карл IX тихо протянул руку за спину и нащупал на столе рукоятку пистолета новой системы, в котором вспышка пороха производилась не фитилем, а трением пирита о колесико в замке; в то же время, не спуская глаз со своего гостя, король насвистывал верно и даже очень мелодично свою любимую охотничью песенку.
Так прошло несколько секунд, в течение которых незнакомец все больше менялся в лице.
- Вы тот самый, кого зовут Франсуа де Лувье-Морвель? - спросил король.
- Да, сир.
- Офицер отряда петардщиков?
- Да, сир.
- Мне хотелось посмотреть на вас.
Морвель поклонился.
- Вам известно, - сказал Карл IX, подчеркивая каждое слово, - что я одинаково люблю всех своих подданных.
- Я знаю, - пролепетал Морвель, - что ваше величество - отец народа.
- И что гугеноты и католики мне как дети.
Морвель молчал, но проницательный Карл заметил, что он дрожал всем телом, хотя стоял в слабо освещенной части кабинета.
- Вам это не по нраву? - спросил король. - Ведь вы жестоко воевали с гугенотами?
Морвель упал на колени.
- Сир, - прошептал он, - поверьте, что...
- Верю, - произнес король, все глубже пронизывая Морвеля своим взглядом, ставшим из стеклянного сверкающим, - я верю, что в сражении при Монконтуре вам очень хотелось подстрелить адмирала, который сейчас вышел из этой комнаты; я верю, что тогда вы промахнулись, и после этого перешли в армию к нашему брату, герцогу Анжуйскому; наконец, верю и тому, что из нее вы еще раз перебежали в армию принцев Конде и поступили на службу в отряд к месье де Муи де Сен-Фаль...
- О сир!
- К храброму пикардийскому дворянину?..
- Сир, сир! Не мучайте меня! - воскликнул Морвель.
- Он был прекрасным командиром, - продолжал Карл IX; и по мере того как он говорил, выражение почти хищной жестокости все отчетливее проступало на его лице, - и этот человек принял вас, как сына, приютил, одел, накормил.
Морвель тяжело вздохнул.
- Вы звали его своим отцом, - подчеркнул король, - и, помнится, его сын, юный де Муи, питал к вам нежные, дружеские чувства.
Морвель, стоя на коленях, все больше сгибался под гнетом этих слов, а Карл казался бесчувственным и недвижимым, как статуя, у которой были живыми только губы.
- Кстати, - спросил король, - не вам ли герцог Гиз предлагал награду в десять тысяч экю за убийство адмирала?
Убийца в ужасе склонился к земле.
- И вот однажды, когда вы сопровождали старого сеньора де Муи, вашего доброго отца, в разведку по направлению к Шевре, он уронил бич и спешился, чтобы его поднять. Вы оказались с ним наедине, вынули из ольстры пистолет, и когда ваш добрый отец нагнулся, перебили ему хребет пулей; он был убит наповал, а вы, убедившись, что он мертв, удрали на лошади, которую он же вам и подарил.
Морвель продолжал молчать, сраженный этим обвинением, верным во всех подробностях, а Карл IX опять принялся насвистывать с той же точностью и музыкальностью все ту же охотничью песню. Выждав некоторое время, он сказал:
- Вот что, мастер убийца, я чувствую непреодолимое желание повесить вас.
- О ваше величество! - возопил Морвель.
- Молодой де Муи еще вчера молил меня об этом. Я даже не знал, что ответить, хотя его просьба вполне законна.
Убийца умоляюще сложил руки.
- Она тем более законна, что, как вы сами сказали, я отец народа, а я ответил вам на это, что теперь примирился с гугенотами и они точно такие же мои дети, как и католики.
- Сир, - вымолвил совсем упавший духом Морвель, - жизнь моя в ваших руках, делайте с ней, что хотите.
- Верно! И по-моему, она не стоит ни гроша.
- Сир, неужели нет возможности искупить мою вину? - взмолился убийца.
- Не знаю. Во всяком случае, будь я на вашем месте, а это, слава богу, не так...
- Сир, ну а если бы вы были на моем месте?.. - пролепетал Морвель, не сводя глаз с короля.
- Думаю, что я бы нашел выход, - ответил Карл.
Морвель оперся рукой о пол и приподнялся на одно колено, пристально глядя на Карла и пытаясь понять, не смеется ли он над ним.
- Я, конечно, очень люблю молодого де Муи, - продолжал король, - но я очень люблю и моего кузена Гиза; и если бы он попросил меня даровать жизнь какому-нибудь человеку, а де Муи просил бы казнить того же человека, я был бы в крайнем затруднении. Однако по целому ряду политических и религиозных соображений я должен был бы уступить желанию моего кузена Гиза, ибо де Муи, несмотря на всю его отвагу, все же далеко до принца Лотарингского.
Пока Карл IX говорил это, Морвель мало-помалу привставал, словно возвращаясь к жизни.
- Итак, в вашем крайне серьезном положении вам было бы важно заслужить благоволение моего кузена Гиза; кстати, мне вспоминаются его вчерашние слова.
Морвель сделал шаг вперед.
- "Представьте себе, сир, - говорил Гиз, - каждый день в десять часов утра по улице Сен-Жермен-Л'Озеруа возвращается из Лувра мой заклятый враг, и я гляжу на него из дома моего бывшего наставника, каноника Пьера Пиля, сквозь зарешеченное окно в нижнем этаже. Каждый день я вижу, как идет мой враг, и каждый день я умоляю дьявола разверзнуть под ним землю".
Не кажется ли вам, мастер Морвель, - продолжал Карл IX, - что если бы вы оказались дьяволом или по крайней мере заместили бы его хоть на минуту, то, может быть, вы и порадовали бы моего кузена Гиза?
На губах Морвеля, еще белых от испуга, появилась дьявольская усмешка, и он сказал:
- Да, сир, но не в моей власти разверзнуть землю.
- Однако вы, насколько я помню, разверзли ее для доброго Муи. На это вы мне скажете: да, но посредством пистолета... Он у вас не сохранился?
- Простите, сир, но я стреляю из аркебузы лучше, чем из пистолета, - ответил разбойник, почти оправившись от страха.
- Пистолет или аркебуза, - сказал Карл, - какая разница? Я убежден, что мой кузен Гиз не станет придираться к мелочам.
- Но мне нужно очень надежное, меткое ружье, - быть может, придется стрелять издалека.
- В этой комнате десять аркебуз, - произнес король, - и я из каждой попадаю в золотой экю на расстоянии в сто пятьдесят шагов. Хотите, попробуйте любую.
- О сир! С великим удовольствием! - воскликнул Морвель, направляясь к той, что была принесена сегодня утром и поставлена отдельно в угол.
- Нет, только не эту, - возразил король, - ее я оставляю для себя. На днях предстоит большая охота, где, надеюсь, она послужит мне. Но вы можете взять любую другую.
Морвель снял со стены одну из аркебуз.
- Сир, так кто же этот враг? - спросил убийца.
- Почем я знаю? - ответил Карл, уничтожая мерзавца презрительным взглядом.
- Хорошо, я спрошу у герцога Гиза, - пролепетал Морвель.
Король пожал плечами.
- Можете не спрашивать - герцог Гиз вам не ответит. Разве дают ответы на подобные вопросы? Тем, кто хочет избегнуть виселицы, надо иметь смекалку.
- А как же я его узнаю?
- Говорят вам, что он ежедневно проходит мимо окна каноника.
- Перед этим окном проходит много народу. Может быть, ваше величество соблаговолит мне указать хоть какую-нибудь примету?
- О, это нетрудно. Например, завтра он понесет под мышкой портфель из красного сафьяна.
- Достаточно, сир.
- У вас все та же лошадь, которую подарил де Муи, и скачет так же хорошо?
- У меня самый быстрый берберский конь.
- О, я нисколько не боюсь за вас! Но вам полезно знать, что в монастыре есть задняя калитка.
- Благодарю, сир! Помолитесь за меня Богу.
- Что?! Тысяча чертей! Лучше сами молитесь дьяволу, только с его помощью вы избежите петли!
- Прощайте, сир!
- Прощайте. Да, вот что еще, месье де Морвель: если завтра до десяти часов утра я услышу, что кто-то говорит о вас или если после десяти о вас не будут говорить, то не забудьте, что в Лувре есть камера смертников.
И Карл IX опять принялся насвистывать мотив своей любимой песенки.
