Глава III
Лючия вернулась в комнату первого этажа как раз тогда, когда Ренцо с тревогой в голосе сообщил о произошедшем Аньезе, которая с не меньшей тревогой его слушала. Их взгляды обратились к ней, знавшей больше их обоих. В этих взглядах читалось желание получить объяснение, которое неизбежно должно было оказаться болезненным; в них читалась разная, но одинаково сильная любовь, и разная, но одинаково мучительная горечь из-за того, что она скрыла от них нечто настолько важное. Аньезе не терпелось выслушать дочь, но она все же не смогла удержаться от укора:
- Не сказать о подобном собственной матери!
- Теперь я обо всем вам расскажу, - ответила Лючия, вытирая глаза передником.
- Рассказывай, рассказывай! - воскликнула ее мать.
- Рассказывайте, рассказывайте! - одновременно с ней произнес жених Лючии.
- Пресвятая дева! - вскричала Лючия. - Кто бы мог поверить, что могло дойти до такого!
Беспрерывно всхлипывая, она поведала, как несколько дней назад, возвращаясь с прядильной фабрики, отстала от своих подружек и повстречала дона Родриго в компании другого синьора; как первый попытался завести с ней, как она выразилась, не самый красивый разговор. Девушка, не обращая на него внимания, ускорила шаг и поравнялась с подружками, однако все же успела услышать, как дон Родриго в ответ на громкий хохот второго синьора произнес: "Поспорим". На следующий день они вновь оказались на той же дороге, но Лючия, опустив глаза, шла в окружении подруг. Другой синьор опять насмехался над доном Родриго, на что тот отвечал: "Посмотрим, посмотрим".
- Во имя небес! - продолжила Лючия. - Это было в последний рабочий день, и я немедленно рассказала...
- Кому ты рассказала? - спросила Аньезе, двинувшись к дочери с чувством легкой досады из-за того, что та предпочла довериться кому-то другому.
- Отцу Кристофоро на исповеди, мама, - ответила девушка мягким, извиняющимся тоном. - Я рассказала ему все, когда мы в последний раз вместе были в монастырской церкви. Если помните, в то утро я бралась то за одно дело, то за другое, медля и дожидаясь, пока на дороге не появятся другие деревенские, чтобы пойти вместе с ними, ведь после той встречи я боялась появляться на улице...
При звуке имени почтенного отца Кристофоро возмущение Аньезе улеглось.
- Ты поступила правильно, - сказала она. - Но почему было не рассказать обо всем и твоей матери?
У Лючии на это были две хороших причины: во-первых, она не хотела напугать добрую женщину тем, с чем ничего нельзя было поделать; во-вторых, девушка не желала, чтобы об истории, которую она всеми силами стремилась похоронить, пошли слухи, - тем более что, как Лючия надеялась, ее свадьба должна была зарубить это гнусное преследование на корню. Впрочем, из этих двух причин она озвучила лишь первую.
- А по-вашему... - обратилась девушка к Ренцо голосом, которым обычно пытаются внушить другу, что он неправ. - По-вашему, я должна была об этом говорить? Увы, теперь вы знаете все!
- А что тебе сказал святой отец? - поинтересовалась Аньезе.
- Сказал, чтобы я всеми силами пыталась ускорить свадьбу и сидела дома; чтобы как следует молилась Господу. Еще он сказал, мол, надеется, что, не видя меня, тот синьор перестанет обо мне думать. Именно тогда, - продолжила она, вновь обращаясь к Ренцо, но при этом не поднимая глаз, - именно тогда я осмелилась молить вас, чтобы вы поторопились со свадьбой, назначив ее раньше намеченного срока. Что вы, наверное, обо мне подумали! Но я это не со зла - я просто следовала совету и была уверена... А этим утром я и представить не могла...
Не закончив фразу, девушка громко разрыдалась.
- Ах, негодяй! Ах, проклятый! Ах, разбойник! - кричал Ренцо, бегая по комнате и то и дело хватаясь за рукоятку ножа.
- Ну что за беда, во имя Господа! - восклицала Аньезе.
Внезапно юноша остановился перед плачущей Лючией; поглядев на нее со странной смесью нежности, гнева и печали, он произнес:
- Это было последнее злодейство, которое он, разбойник, совершил.
- Ах! Нет, Ренцо, во имя небес! - вскричала Лючия. - Нет, нет, во имя небес! Господь печется и о бедных, но как же он нам поможет, если мы сами совершим зло?
- Нет, нет, во имя небес! - подхватила Аньезе.
- Ренцо, - сказала Лючия с выражением надежды и уже более спокойной решимости, - у вас есть ремесло, да и я умею работать. Давайте уедем далеко-далеко, так, чтобы он о нас больше не слышал.
- Ах, Лючия! А что потом? Мы ведь не муж с женой! Согласится ли священник выдать нам свидетельство об отсутствии препятствий к заключению брака? Зная, что он за человек? Если бы мы только были женаты - о, тогда!..
Лючия вновь расплакалась; все трое подавленно молчали, и безмолвие это являло печальный контраст с надетыми на них праздничными нарядами.
- Послушайте-ка, детки, прислушайтесь к моим словам, - произнесла через некоторое время Аньезе. - Я пришла в этот мир раньше вас и немного его знаю. Не нужно так пугаться: не так страшен черт, как его малюют. Нам, бедным, все дела кажутся сложнее, чем на самом деле, потому что мы не знаем, с какой стороны за них взяться, но иной раз совет, даже одно словечко человека ученого... Я знаю, что говорю. Сделайте по-моему, Ренцо: отправляйтесь в Лекко, найдите там доктора8 Крючкотвора и расскажите ему... Но не называйте его так, во имя небес: это прозвище. Нужно говорить "синьор доктор..." Как же его зовут? Ба! Я не знаю его настоящего имени. Все зовут его так. В общем, найдите этого доктора. Он сухой, высокий и плешивый, с красным носом и малиновой родинкой на щеке.
- Мне доводилось его видеть, - сказал Ренцо.
- Хорошо, - продолжила Аньезе. - Он - голова! Мне не раз приходилось встречать людей, запутавшихся хуже цыпленка в пакле и не знавших, что им делать дальше, которые, проведя часок с глазу на глаз с доктором Крючкотвором (только ни в коем случае не называйте его так!), выходили от него с улыбкой на лице. Сама видела. Возьмите тех четырех каплунов - бедняжки, я как раз собиралась свернуть им шеи к воскресному пиру! - и отнесите их ему; к таким синьорам никогда не следует приходить с пустыми руками. Расскажите обо всем произошедшем и увидите, как он вам сразу скажет такие вещи, до которых мы бы и за год не додумались.
Ренцо принял ее совет с большой охотой, Лючия тоже его одобрила, и Аньезе, очень собой гордясь, достала бедных птиц из курятника одну за другой, взяв их за лапы, подобно букету цветов, и связав все восемь бечевкой, после чего вручила каплунов Ренцо. Обменявшись с ней несколькими ободряющими словами, тот вышел садом, чтобы дети не побежали за ним следом с криком "Жених! Жених!". Юноша шагал по тропинкам через поля или, как говорят, в тех краях, места, размышляя о своем несчастье и обдумывая предстоящий разговор с доктором Крючкотвором. Предоставлю читателю судить о том, как должны были себя чувствовать в этой дороге несчастные птицы, которых держал за связанные лапы вниз головой охваченный страстями и то и дело сопровождавший свои мысли жестикуляцией человек. Он то гневно взмахивал рукой, то в отчаянии воздевал ее, то угрожающе потрясал ей, на все лады яростно тряся четырьмя свешивавшимися головами, которые тем не менее ухитрялись клевать друг друга, как часто бывает с товарищами по несчастью.
Добравшись до города, Ренцо разузнал, где находится дом доктора, и направился туда. Однако, едва войдя в этот дом, он ощутил ту робость, которую необразованные бедолаги чувствуют в присутствии образованного синьора, и немедленно позабыл все подготовленные им речи. Впрочем, взглянув на каплунов, юноша вновь воодушевился. Войдя на кухню, он спросил у служанки, можно ли поговорить с синьором доктором. Взглянув на птиц глазами человека, привыкшего к подобным дарам, служанка протянула к ним руки, однако Ренцо отдернул каплунов, желая, чтобы доктор сам увидел, кто ему их принес. Доктор появился как раз в тот момент, когда служанка говорила:
- Давайте их сюда и проходите.
При виде доктора Ренцо низко поклонился. Тот встретил его весьма дружелюбно.
- Проходите, сынок, - сказал он, приглашая юношу в свой кабинет.
Это была большая комната, на трех стенах которой висели портреты двенадцати Цезарей; у четвертой стоял огромный шкаф со старыми, пыльными книгами. Посреди комнаты расположился стол, заваленный изложениями доказательств, ходатайствами, прошениями и указами; его окружали несколько стульев с одной стороны и большое кресло с высокой квадратной спинкой, завершавшейся деревянными украшениями в виде рогов, - с другой. Кресло было обтянуто коровьей кожей, прибитой гвоздями с крупной шляпкой; некоторые из них вывалились от времени, из-за чего по углам обивки кое-где образовались складки. Доктор был одет по-домашнему - в поношенную мантию, которая много лет назад служила ему для торжественных случаев вроде поездок в Милан по какому-нибудь важному поводу. Закрыв за собой дверь, он ободряющим тоном обратился к юноше:
- Расскажите мне о своем деле, сынок.
- Я хотел бы сказать вам кое-что по секрету.
- Так вот он я, - ответил доктор. - Говорите.
Он опустился в кресло. Ренцо стоял перед столом, сунув одну руку в свою шляпу и вращая ее другой.
- Я хотел бы узнать у вас, ученого человека... - начал юноша.
- Расскажите все, как оно есть, - прервал его доктор.
- Вы должны меня простить: мы, бедные, не умеем говорить складно. В общем, мне хотелось бы узнать...
- Вот блаженные! Вы все такие: вместо того чтобы рассказать суть, вы хотите все выспросить, потому что сами уже все решили.
- Извините, синьор доктор. Я хотел бы узнать, наказуемы ли угрозы священнику, дабы тот не совершал венчание.
"Понятно, - сказал себе доктор, хотя на самом деле ничего не понял. - Понятно". Он сразу посерьезнел; впрочем, серьезность эта не была лишена сочувствия и заботы. Плотно сжав губы, доктор сначала выразил свои чувства нечленораздельным звуком, а затем пояснил их более развернуто:
- Серьезный случай, сынок, случай, оговоренный в законе. Вы правильно поступили, что пришли ко мне. Ваш случай - ясный, оговоренный в сотне указов, в том числе и в... изданном в прошлом году нынешним синьором губернатором. Сейчас я вам дам на него взглянуть, потрогать собственными руками.
Сказав это, он встал с кресла и начал рыться в бумагах так, словно насыпал зерно в мерку.
- Да где же он? Вылезай же, вылезай. Столько всего нужно иметь под рукой! Но он всяко должен быть здесь, ведь это важный указ. Ага! Вот он, вот. - Взяв бумагу, доктор развернул ее и взглянул на дату, после чего его лицо стало еще более серьезным. - Пятнадцатое октября 1627 года! - воскликнул он. - Так и есть, прошлогодний. Указ свежий, а такие больше всего наводят страху. Умеете читать, сынок?
- Немножко, синьор доктор.
- Хорошо. Следите за мной глазами, и все сами увидите.
Держа развернутый указ в воздухе, доктор начал читать его, бормоча скороговоркой менее важные места и с отчетливым выражением произнося ключевые параграфы:
- "Хотя, согласно распоряжению, опубликованному по приказу синьора герцога Ферийского 14 декабря 1620 года и подтвержденному сиятельнейшим и превосходительнейшим синьором Гонсало Фернандесом де Кордовой" и прочая, "были предписаны чрезвычайные и строжайшие меры против притеснений, лихоимства и тиранических действий, которые иные смеют чинить над преданнейшими вассалами Е. В., злоупотребления, козни" и так далее "достигли таких масштабов, что это заставило его превосходительство..." и так далее. "А потому его превосходительство, по совету сената и правительства, решил опубликовать настоящий указ". "Касательно тиранических действий, - продолжал чтение доктор, - было четко установлено, что многие, как в самом граде, так и в селениях, чинят тираническое лихоимство и всячески притесняют самых слабых, как то насильственно принуждая их к торговым сделкам, найму..." и так далее. Да где же ты? Ага! Вот. Слушайте: "...К заключению или расторжению браков". Каково, а?
- Как раз мой случай, - сказал Ренцо.
- Слушайте, слушайте, это еще не все. А в конце говорится еще, что за это полагается. "...К даче показаний либо отказу от них, к уходу с места жительства" и так далее; "к уплате долга либо отказу от его уплаты..." К нам это не относится. Ага, вот оно: "...к тому, чтобы священник не исполнял своих обязанностей либо делал то, что ему делать не следует". Каково?
- Указ будто нарочно для меня составлен.
- А то как же? Слушайте, слушайте: "...и другим подобным насильственным актам, совершаемым феодалами, знатью, людьми среднего звания, чернью и плебеями". Никто не ускользнет. Это настоящая Иосафатова долина9. Теперь слушайте о наказании: "Все эти и другие подобные им злодейства воспрещены, однако, желая установить еще большую строгость, Е. П., не отменяя..." и так далее "...приказывает и повелевает, чтобы на сих нарушителей любого сословия все наличные судьи налагали денежные штрафы и телесные наказания, а при необходимости - ссылку, каторгу и даже смертную казнь..." Шуточное ли дело! "...На усмотрение его превосходительства либо сената, в зависимости от каждого случая, лица и обстоятельств. Бес-по-щад-но и по всей строгости" и так далее. Как вам такое, а? А вот подписи: "Гонсало Фернандес де Кордова" и, чуть ниже, "Платонус"; а вот еще: "Заверено Феррером". Все как полагается.
Пока доктор читал, Ренцо медленно водил по строкам взглядом, стараясь как следует понять смысл этих священных слов, которые, казалось, должны были ему помочь. Доктор же, видя в глазах своего нового клиента скорее внимание, чем страх, молча поражался. "А парень-то не промах", - думал он.
- Ага! Ага! - произнес он вслух. - Вижу, вы подстригли себе чуб. Оно, конечно, разумно, но раз уж вы доверились мне, в этом не было нужды. Случай, конечно, серьезный, однако вы и представить себе не можете, на что я при необходимости способен.
Чтобы понять эти слова доктора, следует знать или же помнить, что в те времена профессиональные брави и всяческие иные злодеи обычно носили длинный чуб, которым, как забралом, прикрывали себе лица, когда при нападении на кого-нибудь не желали быть узнанными или же когда предприятие требовало не только силы, но и осторожности. Указы моду сию стороной не обошли. Его превосходительство (маркиз де ла Инохоса) постановил, что каждый, кто носит волосы такой длины, что они доходят до бровей, либо же косу перед или за ушами, должен будет выплатить штраф в триста скуди. В случае же неспособности его выплатить такой человек в первый раз получит три года каторги, а во второй, помимо них, более высокий штраф и телесное наказание на усмотрение его превосходительства.
Однако в случае плешивости либо при ином разумном основании вроде наличия родимого пятна или шрама его превосходительство не возбранял таковым лицам, ради красоты либо здоровья, носить волосы настолько длинные, насколько это требовалось для сокрытия сих недостатков. Впрочем, он предупреждал, что в этом вопросе не следует выходить за пределы должного и необходимого, дабы не подвергнуться наказанию, предусмотренному для других нарушителей.
Равным образом его превосходительство приказал цирюльникам, под угрозой штрафа в сотню скуди или троекратного публичного вздергивания на дыбу либо даже более серьезного телесного наказания на, вновь-таки, усмотрение его превосходительства, не оставлять тем, кого они будут стричь, вышеуказанные косы, чубы, завитки либо волосы длиннее обычного ни на лбу, ни по бокам, ни за ушами, чтобы, как указано выше, все были уравнены, кроме упомянутых плешивых или людей с иными недостатками. В результате чуб стал почти что предметом вооружения, отличительным признаком всяческих забияк и сорвиголов, вследствие чего их и прозвали "чубами". Это слово до сих пор живо в местном диалекте, пусть и в несколько смягченном значении: любой из наших читателей-миланцев в ребячестве хоть раз да должен был его слышать - от родителей, учителя, какого-нибудь друга семьи или кого-то из прислуги, говоривших о нем: "Ну что за чуб! Ну что за чубик!"
- По правде говоря, уж поверьте бедному сынку, - ответил Ренцо, - я в жизни не носил чуб.
- Эдак у нас ничего не выйдет, - ответил доктор, качая головой и улыбаясь лукавой, но в то же время нетерпеливой улыбкой. - Если вы мне не верите, у нас ничего не получится. Видите ли, сынок, тот, кто врет доктору, - глупец, который скажет правду судье. Адвокату нужно обо всем рассказывать ясно: это мы их потом запутываем. Коль хотите, чтобы я вам помог, вам нужно рассказать мне все, от "а" до "я", с открытым сердцем, как на исповеди. Вы должны назвать мне человека, от которого получили наказ; это, разумеется, человек важный, так что я, как и полагается, сам схожу к нему. Я не скажу ему, что узнал о его поручении от вас. Поверьте. Скажу, что пришел просить о его защите для бедного оклеветанного юноши. А затем договорюсь с ним о том, чтобы завершить это дело самым лучшим образом. Поймите, что, спасая себя, он спасет заодно и вас. А если эта выходка - дело только ваших рук, я все равно не отступлюсь: мне доводилось вытаскивать людей и из худших передряг... Лишь бы вы не задели какого важного человека - тогда мы поймем друг друга и я выручу вас из вашего затруднения: за небольшую плату, разумеется. Вы должны сказать мне, кто, как говорится, потерпевший. А затем, в зависимости от положения, звания и характера нашего приятеля, мы решим, следует ли нам припугнуть этого человека, сообщив ему, что за вас есть кому вступиться, или же попытаться самим впутать его в уголовщину, заставив беспокоиться. Дело, видите ли, в том, что для человека, умеющего вертеть указами, нет ни виноватых, ни правых. Что касается священника, то если он человек разумный, он предпочтет помалкивать, если же он заупрямится, то и против этого есть средство. Из любого затруднения можно выйти, но для этого нужен толковый человек. А ваш случай - серьезный, говорю вам, серьезный. Указ на сей счет весьма недвусмыслен, и, если вы окажетесь один на один с правосудием, вам придется туго. Говорю вам как друг: за выходки нужно платить. Если хотите отделаться дешево, потребуются деньги и откровенность. Доверьтесь тому, кто желает вам добра, слушайтесь его и делайте все, что вам говорят.
Пока доктор разливался соловьем, Ренцо следил за ним с экстатическим вниманием простака, наблюдающего на площади за фокусником, который, затолкав себе в рот невероятное количество пакли, вытягивает оттуда ленту, и той, кажется, нет конца. Однако, когда юноша все же понял, что хотел сказать доктор и какое вышло недоразумение, он оборвал эту ленту.
- Ох! - воскликнул он. - Вы все не так поняли. Дело обстоит совсем наоборот. Я никому не угрожал и ничего из этого не делал. Спросите любого в моей деревне, и он вам скажет, что мне никогда не приходилось сталкиваться с правосудием. Подлость была совершена против меня, и к вам я пришел, чтобы узнать, как добиться справедливости. Так что я очень доволен тем, что увидел этот указ.
- Дьявол! - воскликнул доктор, вытаращившись на него. - Что вы мне голову морочите? Истинно говорю: все вы такие. Не умеете, что ли, говорить ясно?
- Простите меня, вы ведь даже не дали мне времени. Теперь я расскажу вам все, как есть. Знайте, что сегодня я должен был жениться. - Голос Ренцо дрогнул. - Должен был жениться на одной юной особе, за которой ухаживал с самого лета, и сегодня, как я вам и говорю, был день, назначенный синьором священником. Все было готово. Вот только синьор священник начал отнекиваться... В общем, дабы не утомлять вас, я заставил его говорить прямо, как полагается, и он мне признался, что ему под угрозой смерти запретили совершать это венчание. Этот самодур дон Родриго...
- Довольно! - немедленно оборвал его доктор, нахмурив брови, сморщив свой красный нос и скривив губы. - Довольно! Вы что, хотите, чтобы я ломал себе голову над этими выдумками? Ведите такие разговоры между собой, коль не знаете цену словам, а не с благородным человеком, который ее знает. Ступайте, ступайте, вы сами не понимаете, что говорите. С мальчишками я дел не имею и не желаю слушать пустые речи вроде этой.
- Клянусь вам...
- Ступайте, говорю же: что мне до ваших клятв? Я не желаю иметь к этому никакого отношения и умываю руки. - Сказав это, он начал тереть руки так, словно действительно их мыл. - Научитесь говорить: благородных людей вот так вот не огорошивают.
- Но послушайте, послушайте, - тщетно твердил Ренцо.
Однако доктор, не переставая кричать, толкал его к двери; открыв ее, он позвал служанку и сказал той:
- Немедленно верните этому человеку то, что он принес. Я ничего не хочу - ничего.
За все то время, что она прислуживала в этом доме, женщина ни разу не выполняла подобного приказания; однако оно было произнесено с такой решимостью, что служанка немедленно повиновалась. Взяв четырех несчастных птиц, она взглянула на Ренцо с презрительным сочувствием, словно хотела сказать: "Думать нужно было, что говоришь". Ренцо попытался протестовать, однако доктор был непреклонен, так что юноша, изумленный и раздосадованный пуще прежнего, был вынужден забрать отвергнутую жертву и вернуться в деревню, чтобы поведать женщинам о, так сказать, результатах своей экспедиции.
Женщины в его отсутствие, печально сняв праздничные наряды и надев повседневные, вновь принялись советоваться. Лючия плакала навзрыд, а Аньезе вздыхала. Мать говорила о больших надеждах, которые возлагала на советы доктора, а дочь твердила, что нужно пытаться помочь себе всеми возможными способами; что отец Кристофоро - это человек, который не только дает советы, но и всеми силами помогает бедным; и что было бы очень хорошо сообщить ему о произошедшем.
- Разумеется, - ответила Аньезе и стала вместе с Лючией искать способ это сделать, ведь в тот день девушка не осмелилась бы отправиться в монастырь, который был расположен милях в двух от деревни, - чего ей, впрочем, не посоветовал бы ни один разумный человек.
Однако, как раз когда они все взвешивали, раздался тихий стук в дверь, сопровождаемый негромкими, но отчетливыми словами:
- Deo gratias10.
Лючия, представляя, кто бы это мог быть, бросилась открывать. В дом, приветливо поклонившись, вошел послушник-капуцин с переметной сумой на левом плече, которую держал за спускавшийся по груди ремень.
- Ох, фра Гальдино! - произнесли обе женщины.
- Да пребудет с вами Господь, - ответил капуцин. - Я пришел за орехами.
- Принеси орехи для святых отцов, - сказала Аньезе.
Встав, Лючия направилась в другую комнату, однако, прежде чем выйти туда, задержалась за спиной у фра Гальдино, стоявшего совершенно неподвижно, и, приложив палец к губам, выразительно посмотрела на мать. Ее взгляд был нежным и умоляющим, но в то же время властным.
Глядя на Аньезе с почтительного расстояния, послушник спросил:
- А что со свадьбой-то? Она ведь должна быть сегодня. В деревне царит какая-то сумятица, будто случилось что-то неожиданное. В чем дело?
- Синьор священник заболел, так что пришлось все отложить, - спешно ответила женщина. Впрочем, если бы Лючия не сделала ей знак, ответ был бы иным. - А как идет сбор пожертвований? - спросила она, желая сменить тему.
- Не лучшим образом, добрая женщина, не лучшим образом. Все здесь. - Он снял с плеча суму. - Все здесь; и даже для того, чтобы собрать это изобилие, мне пришлось постучаться в десяток дверей.
- Увы! Годы пошли неурожайные, фра Гальдино, хлеб - и тот приходится экономить, что уж говорить об остальном.
- А что, по-вашему, нужно, чтобы вернуть добрые времена, донна моя? Милостыня. Слыхали о чуде с орехами, произошедшем много лет назад в нашем монастыре в Романье?
- По правде говоря, не слыхала, расскажите-ка.
- О! Тогда вы должны знать, что в монастыре том был один из наших отцов - святой человек! Звали его отец Макарио. Одним зимним днем, шагая по тропе, шедшей через поля одного из наших благодетелей, тоже честнейшего человека, отец Макарио увидел этого благодетеля у одного из его больших ореховых деревьев; четверо крестьян, размахивая мотыгами, как раз начинали окапывать дерево, дабы обнажить его корни. "Что вы делаете с этим бедным деревом?" - спросил отец Макарио. "Эх, святой отец, оно уже много лет не хочет приносить мне ни единого ореха. Я собираюсь пустить его на дрова". "Оставьте его, - сказал святой отец. - Знайте, что в этом году орехов на нем будет больше, чем листьев". Благодетель, хорошо его знавший, тотчас же приказал работникам вновь набросать землю на корни и позвал уже уходившего отца Макарио. "Отец Макарио, - сказал он ему, - половина собранных орехов будет для монастыря". О предсказании пошел слух, и все сбегались, чтобы посмотреть на орех. И действительно, весной дерево пышно расцвело, а когда пришло время, дало множество орехов. Впрочем, доброму благодетелю не довелось их сбивать: еще до сбора урожая он отошел в лучший мир. Но чудо от этого стало еще большим, и сейчас я вам о нем расскажу. Этот замечательный человек оставил по себе сына совсем иного склада. И вот, когда пришло время собирать урожай, послушник пришел за половиной, причитавшейся монастырю, однако этот тип притворился, что ничего не знает, и имел дерзость ответить, что никогда не слышал, что капуцины умеют выращивать орехи. И знаете, что произошло затем? В один день (только послушайте) этот наглец собрал приятелей, сделанных из того же теста, что и он сам. Начав с ними кутить, он рассказывал им историю об орехе, насмехаясь над монашеской братией. Те возжелали увидеть всю эту гору орехов, и он повел их в амбар. Слушайте же: открыл он амбар и зашагал в тот угол, где огромная куча и была свалена. "Смотрите", - сказал он приятелям, но, взглянув туда, куда показывал, увидел... Что бы вы думали? Здоровенную кучу сухих ореховых листьев. Ну разве не пример? А монастырь не только не потерпел ущерб, но даже преуспел. Ведь после такого значительного события ему жертвовали столько орехов, что один благодетель подарил монастырю осла, дабы возить на нем орехи. И масла из них делали столько, что любой бедняк мог приходить и брать его, сколько требовалось, ибо мы подобны морю, которое получает воду отовсюду и дарует ее всем рекам.
В тот момент в комнату вернулась Лючия с передником, настолько полным орехов, что она едва удерживала его за два конца напряженными руками. Пока фра Гальдино вновь снимал с плеча переметную суму и клал ее на пол, чтобы пересыпать туда щедрую милостыню, мать посмотрела на расточительную дочь с изумленным и строгим выражением на лице, однако та ответила ей взглядом, словно бы говорившим: "Я все объясню". Фра Гальдино, рассыпавшись в восхвалениях, наилучших пожеланиях, обещаниях и благодарностях, повесил суму обратно на свое плечо и собрался уходить. Но Лючия его остановила.
- Мне нужна от вас одна услуга. Я хотела бы, чтобы вы сказали отцу Кристофоро, что мне срочно нужно с ним поговорить, и попросили его, чтобы он оказал милость, заглянув к нам, бедным, как можно скорее, а то мы сами пойти в церковь не можем.
- И всего-то? Не пройдет и часа, как отец Кристофоро узнает о вашем желании.
- Я на вас полагаюсь.
- Не сомневайтесь.
С этими словами капуцин удалился, чуть сгорбившись, но гораздо более довольный, чем когда пришел.
Видя, с какой уверенностью бедная девушка попросила позвать отца Кристофоро и с какой охотой послушник согласился исполнить ее поручение, любой сразу бы понял, что этот Кристофоро был монахом весьма незаурядным. Он пользовался большим влиянием и среди своих, и по всей округе. Но так уж было заведено у капуцинов: ничто не казалось им ни слишком низменным, ни слишком возвышенным. Служить самым ничтожным и получать услуги от сильных мира сего, входить и во дворцы, и в лачуги с одинаково скромным и в то же время властным видом, считаться в одном и том же доме то человеком незначительным, то тем, без кого невозможно решить ни одного важного вопроса, жить подаянием и раздавать милостыню всем, кто приходит в монастырь, - таков был этот орден.
Идя по улице, капуцин мог столкнуться и с принцем, который почтительно целовал концы его вервия, и с мальчишками, которые, притворяясь, что дерутся между собой, забрасывали ему бороду грязью. Слово "фра" в те времена произносилось либо с величайшим уважением, либо с глубочайшим презрением. И капуцины, вероятно, вызывали смешанные чувства в большей мере, чем любой другой орден; сама их участь была двояка, ведь они ничего не имели, носили странные одежды и открыто проповедовали смирение. В зависимости от своего склада и образа мыслей, люди могли как почитать их, так и презирать.
Стоило фра Гальдино удалиться, как Аньезе воскликнула:
- Столько орехов! И в такой год!
- Простите меня, мама, - ответила Лючия, - но если бы мы дали такую же милостыню, как остальные, одному Богу известно, сколько фра Гальдино еще пришлось бы ходить по деревне, чтобы наполнить свою суму. Одному Богу известно, когда бы он вернулся в монастырь. И одному Богу известно, не позабыл бы он о нашем поручении, поболтав со столькими людьми.
- Ты это хорошо придумала, к тому же за щедрость всегда воздается, - сказала Аньезе, которая, несмотря на все свои недостатки, была добрейшей женщиной и, как говорится, прошла бы сквозь огонь и воду ради своей единственной дочери, в которой души не чаяла.
В тот момент в дом вошел Ренцо. Со злым и в то же время униженным выражением на лице он швырнул каплунов на стол; это было последним злоключением несчастных птиц в тот день.
- Хорошенький же совет вы мне дали! - сказал он Аньезе. - Послали меня к хорошему, благородному человеку, который в самом деле помогает бедным!
И он рассказал о своей беседе с доктором. Женщина, ошеломленная столь печальным исходом, начала доказывать, что совет все же был хорошим и что Ренцо, должно быть, сделал что-то не так. Однако Лючия остановила ее, объявив, что надеется найти лучшую помощь. Ренцо немедленно загорелся и этой надеждой, как бывает со всяким, с кем случилась серьезная беда.
- Но если святой отец не найдет для нас выхода, - сказал он, - его найду я - так или иначе.
Женщины советовали ему сохранять спокойствие, оставаясь терпеливым и благоразумным.
- Завтра, - сказала Лючия, - отец Кристофоро однозначно придет. Вот увидите, он найдет какой-нибудь выход, который мы не можем себе даже представить.
- Надеюсь, - сказал Ренцо. - Но, как бы там ни было, я либо добьюсь правосудия, либо возьму его в свои руки. В конце концов, в этом мире есть справедливость.
Так и прошел этот день - в печальных разговорах и хождениях туда-сюда; начало темнеть.
- Доброй ночи, - печально сказала Лючия Ренцо, который все никак не мог решиться уйти.
- Доброй ночи, - ответил ей тот еще печальнее.
- Какой-нибудь святой нам поможет, - отозвалась девушка. - Будьте благоразумны и смиритесь.
Мать Лючии прибавила к ее словам несколько других подобных советов, и жених, в чьем сердце бушевала буря, ушел, вновь и вновь повторяя странные слова:
- В конце концов, в этом мире есть справедливость!
Воистину человек, охваченный болью, не понимает, что говорит.
8 В старину словом "доктор" в Италии было принято называть юристов. (Примеч. пер.)
9 В Библии - долина, в которой должен был вершиться божественный суд над всеми народами; обычно отождествляется с Кедронской долиной, расположенной к востоку от Иерусалима, между Храмовой и Масличной горами. (Примеч. пер.)
10 Восславим Господа (лат.). (Примеч. пер.)
