Глава 3. Генрих VIII
Екатерина не ошиблась. Дверь открылась, и на пороге показался обер-гофмаршал с золотым посохом в руках.
- Его Величество король! - шепнул он торжественным, серьезным тоном, наполнившим Екатерину тайным ужасом, словно в этих словах для нее внезапно прозвучал смертный приговор.
Но она заставила себя улыбнуться и приблизилась к двери, чтобы встретить короля.
Теперь послышался громовый грохот, и по гладко отполированному полу зала покатился большой, посаженный на колеса стул, в который вместо лошадей были запряжены люди. С тонким льстивым умыслом этот стул был сделан в виде триумфального сиденья древних победоносных римских цезарей, чтобы при прогулках по залам в этом экипаже доставлять королю приятную иллюзию, будто он совершает триумфальную поездку и к трону цезарей его приковывает совсем не тяжесть его жирного тела. Король Генрих VIII охотно верил льстивому обману кресла и придворных, и, когда в залитом светом зале видел в венецианских зеркалах свой образ отраженным тысячей изображений, то с удовольствием погружался в грезы триумфатора и совершенно забывал, что этому стулу он обязан не величием подвигов, а своей неумеренной грузностью.
Эта отвратительная гора мяса, целиком заполнявшая колоссальный стул, эта куча говядины, облаченная в пурпур, эта обрюзгшая, бесформенная фигура была Генрихом VIII, королем "счастливой Англии". Но на этом бесформенном туловище была еще и голова!
Она была полна мрачными, гневными мыслями, а сердце короля томилось жаждой кровавых, зловещих зрелищ. Хотя необъятное тело и было приковано к стулу своей громоздкостью, однако дух Генриха не отдыхал никогда и вечно хищным коршуном носился над головами подданных, чтобы наметить себе невинную голубку, на которую он мог бы броситься с когтями, выпить ее кровь и вырвать сердце, чтобы возложить его трепещущим и горячим на алтарь своего кровожадного бога.
Стул короля остановился, и Екатерина со смеющимся лицом поспешила к нему, чтобы помочь своему царственному супругу вылезти.
Генрих приветствовал ее милостивым кивком головы и отверг помощь прислуживавших пажей.
- Отойдите! - сказал он им. - Отойдите прочь! Здесь мне должна протянуть руку помощи одна только Екатерина, чтобы с улыбкой радости ввести в брачный покой! Идите, мы чувствуем себя сегодня юными и сильными, словно в самые счастливые и прекрасные дни прошлого, и молодая королева должна увидеть, что ее ласки добивается не расслабленный годами старец, а сильный, помолодевший от любви муж! Не подумай, Кэт, что я воспользовался этим стулом по слабости. Нет, это произошло потому, что, тоскуя и страстно желая тебя, я хотел увидать тебя как можно скорее! - Он, улыбаясь, поцеловал супругу в лоб и, слегка опираясь о ее руку, легко встал со стула. - Убирайтесь теперь с этим экипажем, убирайтесь все! - велел он. - Мы хотим остаться наедине с этой молодой, прекрасной женщиной, которую господа епископы отдали сегодня нам в собственность!
Следуя знаку руки короля, вся блестящая свита удалилась, и Екатерина осталась наедине с супругом. Ее сердце билось так бешено, что губы дрожали и грудь бурным валом вздымалась под платьем.
Генрих видел это и улыбался, но то была холодная, мрачная улыбка, от которой Екатерина побледнела.
"Даже в любви его не покидает улыбка тирана! - подумала она. - Быть может, еще только вчера он с этой же самой улыбкой, с которой теперь хочет признаться мне в любви, подписал чей-нибудь смертный приговор или сделает это завтра утром".
- Любишь ли ты меня, Кэт? - внезапно спросил король, смотревший до того времени на жену с молчаливым раздумьем. - Скажи, Кэт, любишь ли ты меня?
Он пытливо посмотрел ей в глаза, как будто желая проникнуть в самую душу.
Екатерина выдержала его взгляд и не отвела своего взора. Она чувствовала, что этот момент является знаковым и должен отразиться на всем ее будущем, и уверенность в этом давала ей особенную энергию и твердость.
Теперь она была уже не робкой, дрожащей девушкой, но решительной, смелой женщиной, готовой бороться с судьбой за свое величие и блеск.
- Любишь ли ты меня, Кэт? - переспросил ее король, и его высокое чело слегка омрачилось.
- Не знаю, - ответила Екатерина с улыбкой, очаровавшей короля, так как в ней было столько пленительной кокетливой грации, столько задорной стыдливости!
- Ты не знаешь этого? - с удивлением повторил Генрих. - Ну, клянусь Божьей Матерью, первый раз в моей жизни женщина отваживается дать мне подобный ответ! Ты - храбрая женщина, Кэт, и я хвалю тебя, что ты решаешься ответить мне таким образом. Я люблю храбрость, так как редко встречаю ее в других. Ведь все дрожат передо мной, Кэт, все! Все знают, что я не отступлю перед кровопролитием и что в твердом сознании королевской власти и долга я так же спокойно подпишу смертный приговор, как и любовное письмо.
- О, вы - великий король! - пробормотала Екатерина.
Генрих не обратил внимания на ее слова. Он углубился в самосозерцание, которому отдавался с удовольствием, непрестанно утверждаясь в своем величии и великолепии.
- Да, - продолжал он, и его глаза, бывшие, несмотря на ожирение, очень большими, засветились ярким пламенем. - Да, все дрожат передо мной, потому что знают меня за строгого и справедливого короля, не щадящего своей собственной крови, когда дело идет о том, чтобы карать и предупреждать преступления и наказывать преступника, не разбирая того, насколько близко стоит он к королевскому трону. Поэтому берегись, Кэт, берегись! Ты видишь во мне Божьего мстителя, судью людей! Короли носят пурпур не потому, что он красив и ярок, а потому, что он красен, как кровь, и потому, что предвечное право королей - проливать кровь преступных подданных, чтобы человеческие прегрешения не оставались неотмщенными. Только так понимаю я свою власть, и так я буду проводить ее вплоть до конца своих дней. Не правом миловать, а правом карать отличаются властители от других, более низко стоящих людей. На устах короля должен вечно дрожать Божий гром, и словно молния должен низвергаться гнев короля на голову виновного.
- Но ведь Господь - не только Бог гнева, но и Бог сострадания и прощения, - сказала Екатерина, стыдливо и застенчиво опуская голову на плечо короля.
- В том-то и заключается преимущество Бога перед королями, что Он может давать место жалости и милосердию там, где мы, короли, можем только карать и казнить. Ведь должно же быть нечто, что делает Бога более великим и мощным, чем короли! Но что я вижу, Кэт? Ты дрожишь, и с твоего милого личика исчезла ласковая улыбка? О, не бойся меня, Кэт! Будь всегда правдива со мной, тогда я постоянно буду любить тебя и ты будешь в полной безопасности. А теперь, Кэт, объясни, как это ты не знаешь, любишь меня или нет?
- Я не знаю этого, Ваше Величество. Да и как мне знать и называть каким-либо именем то, что совершенно мне незнакомо?
- Так ты никогда не любила, Кэт? - спросил король с выражением радости.
- Никогда! Отец обращался со мной очень дурно, и я не могла чувствовать к нему ничего, кроме ужаса и страха.
- А супруга, Кэт? Того человека, который был моим предшественником в обладании тобою, разве ты не любила?
- Супруг? - раздумчиво спросила она. - Правда, отец продал меня лорду Невиллу, и, когда священник соединил наши руки, люди стали называть меня его женой. Но лорд отлично знал, что я не любила его, да ему этого и не нужно было. Ему нужна была не женщина, а сиделка. Он дал мне свое имя, как его дает отец своей дочери, и я была для него только дочерью, верной, послушной дочерью, которая с радостью исполняла все свои обязанности и ухаживала за ним вплоть до самой его смерти.
- Ну а после его смерти, дитя? Ведь с того дня протекли годы, Кэт! Ну скажи, умоляю тебя, Кэт, скажи правду, только самую чистую правду! Разве ты ни разу не любила после смерти своего мужа?
Король смотрел на жену с видимым страхом и с громадным напряжением искал ответа в ее взоре. Но она не отвела от него своих глаз и сказала ему с очаровательной улыбкой:
- О, еще до недавнего времени, еще несколько недель тому назад я частенько плакала над собой в отчаянии от одиночества и холода моего существования. Мне так хотелось вскрыть свою грудь и поискать там, где же потерялось сердце, которое оставалось равнодушным и холодным и не выдавало мне горячим биением своего присутствия. О, Ваше Величество, я тосковала над собой и в своей безумной торопливости уже роптала на небеса, лишившие меня благороднейшего преимущества женщины, а именно: прекраснейшего права и способности любить!
- Ты говоришь, Кэт, что это было с тобой вплоть до недавнего времени? - с испугом спросил король.
- Да, Ваше Величество, вплоть до самого дня, в который вы оказали мне честь впервые заговорить со мной!
Король слегка вскрикнул и, порывисто прижав Екатерину к себе, спросил:
- Ну а с тех пор, ответь мне, мой маленький, нежный голубок, бьется твое сердце?
- Да, Ваше Величество, оно бьется, о, так бьется, словно хочет разорваться! Когда я заслышу ваш голос, когда я вижу ваш облик, то мне кажется, что холодная жуть насквозь пронизывает меня и вся кровь приливает к сердцу. Мне кажется, будто мое сердце заранее чувствует ваше приближение, еще до того, как глаза видят вас. Ведь еще перед тем, как вы входите ко мне, я ощущаю особенный трепет сердца, дыхание стесняет в моей груди; когда это случается, я всегда знаю, что вы приближаетесь ко мне и что скоро ваше присутствие освободит меня от этого напряженного состояния. Когда вас нет со мной, я думаю о вас, а засыпая, вижу во сне только вас одних. Скажите же мне, Ваше Величество, - ведь вы знаете все! - скажите, люблю ли я вас?
- Да, да, ты любишь меня! - воскликнул Генрих, почувствовавший себя, благодаря такому неожиданному признанию, юношески пылким. - Да, Кэт, ты любишь меня, и если я смею верить твоим нежным признаниям, то я - твоя первая любовь! Повтори мне еще раз: ты была лорду Невиллу только дочерью и больше ничем?
- Больше ничем, Ваше Величество!
- И у тебя никогда не было любовников?
- Никогда, Ваше Величество!
- Так неужели же должно исполниться счастливое чудо! Неужели же я женился не на вдове и сделал королевой чистую девушку? - воскликнул Генрих.
Под взором пламенных страстных глаз короля Екатерина потупилась, и глубокий румянец залил ей лицо.
А король, бурно прижимая ее к своей груди, воскликнул:
- О, вот женщина, которая краснеет от стыда! Что за очаровательное зрелище!.. Ну разве же все мы, даже не исключая и королей, не являемся глупыми, близорукими людьми! Чтобы не обрекать и своей шестой жены кровавой плахе, я, не доверяя похотливой испорченности вашего пола, избрал себе в жены вдову, а эта вдова по счастливой случайности осмеивает новый закон1 мудрого парламента и исполняет то, чего даже не обещала. Подойди ко мне, Кэт, дай мне поцеловать тебя! Ты открыла сегодня передо мной счастливую, сияющую будущность и приготовила мне неожиданную гордую радость. Благодарю тебя за это, Кэт, и да будет моим свидетелем Матерь Божия, что я никогда не забуду этого! - Он снял с пальца драгоценное бриллиантовое кольцо, надел его ей на палец и затем продолжал: - Пусть это кольцо будет тебе напоминать о настоящем часе, и если ты когда-либо обратишься ко мне с какой бы то ни было просьбой и покажешь это кольцо, то я исполню ее.
Он нежно поцеловал супругу в лоб и хотел крепче сжать ее в объятиях, как вдруг снаружи донеслись приглушенная дробь барабанов и звон колоколов.
Генрих вздрогнул и выпустил Екатерину из своих объятий. Он прислушался: бой барабанов продолжал звучать, время от времени издали доносились всплески шума, напоминавшего морской прибой и, очевидно, производимого большой массой народа.
С диким проклятием король распахнул стеклянные двери и вышел на балкон.
Екатерина смотрела ему вслед с загадочной стыдливо-рассерженной улыбкой.
- По крайней мере я так и не сказала ему, люблю ли я его, - тихо пробормотала она. - Он сам истолковал мои слова так, как подсказывало ему тщеславие. Но как бы там ни было, а я не желаю умирать на эшафоте!
Решительным твердым шагом она последовала за королем на балкон.
Барабанный бой все еще продолжался, и изо всех церквей лился колокольный звон.
Ночь была очень темной и тихой; казалось, что весь Лондон погрузился в глубокий сон, и темные силуэты домов вздымались вокруг, словно громадные гробы.
Вдруг горизонт начал освещаться, и на небе показалась ярко-красная полоса, которая разгоралась все ярче и ярче, так что вскоре весь горизонт оказался залитым пурпурными потоками огня, и даже на балкон, где стояла королевская чета, огненными отблесками ложились яркие полоски.
Колокола все еще заливались и стонали, и время от времени издали доносились пронзительные крики и ропот тысяч смешавшихся голосов.
Вдруг король обернулся к Екатерине, и его лицо, казавшееся перед тем покрытым кроваво-красной вуалью, теперь пылало дикой, демонической радостью.
- Ах, - сказал он, - я знаю, что это такое! Ты, моя маленькая чародейка, совсем сбила меня с толку и лишила ясности мысли! На мгновение я перестал быть королем, так как хотел всецело и безраздельно быть твоим любовником. Теперь же я снова вспоминаю о прелести моей карающей власти! Это костры пылают там так весело, а шипение и крики означают то, что мой веселый народ всей душой радуется той комедии, которую я приказал разыграть сегодня перед ним во славу Божию и во имя моего королевского достоинства!
- Костры? - дрожа, воскликнула Екатерина. - Но ведь вы не хотите этим сказать, Ваше Величество, что как раз в эту минуту там умирают люди в страданиях и муках, что в тот самый момент, когда король называет себя счастливым и довольным, некоторые из его подданных обречены отчаянному несчастью и самым ужасным мучениям? О нет, мой король не станет омрачать свадебный день своей королевы печальным соседством смерти! Он не захочет до такой степени смутить всю радость моего счастья!
Король засмеялся.
- Нет, я не только не хочу омрачить для тебя этот день, но, наоборот, желаю озарить его веселыми струйками огня, - ответил он, простирая руки и показывая на пылающее небо. - Это - наши свадебные факелы, дитя, самые прекрасные и святые факелы, моя Кэт, так как они горят во имя Бога и короля! А вздымающееся к небесам пламя, уносящее души еретиков, взметнется к Богу и передаст Ему радостную весть, что самый верный и послушный из его сынов не забывает королевских обязанностей даже в день своей величайшей радости и всегда остается карающим слугой своего Бога.
Генрих был страшен, говоря это. Его освещенное пламенем лицо приняло звериное, угрожающее выражение, его глаза пылали, на тонких, тесно сжатых губах играла холодная, мрачная улыбка.
"О, ему неведомо сострадание! - сказала про себя Екатерина, в ужасе глядя на короля, с фантастическим воодушевлением любовавшегося потоками пламени, в которых сейчас, быть может, извивался в предсмертных муках какой-либо его несчастный подданный, страдавший "во славу Божию и во имя короля". - Нет, ему неведомы страдание и жалость!"
Теперь Генрих обернулся к ней и, нежно охватив рукой затылок, обвил пальцами ее изящную шею, нашептывая ей на ухо нежные слова и признания.
Екатерина задрожала. В этих ласках короля для нее заключалось что-то особенно непристойное и отвратительное. Ей казалось, будто палач щупает шею своей жертвы, выискивая место, где он может отрубить голову одним махом.
Так когда-то Анна Болейн, вторая супруга Генриха VIII, обвив шею своими нежными, белыми ручками, обратилась к специально выписанному из Кале палачу со следующими словами:
- Прошу вас, постарайтесь попасть сразу и метко! Ведь у меня такая маленькая, узенькая шейка!
Так схватил король за шею Екатерину Говард, свою пятую жену, когда она хотела прижаться к нему, а он, убежденный в ее неверности, отбросил ее от себя с дикими проклятиями. Черные полосы от его пальцев были еще видны на ее шее, когда она положила голову на плаху.
А теперь для Екатерины Парр это страшное прикосновение означало ласку, на которую она должна была отвечать улыбкой и радостным взором!
Обвив ее шею, Генрих шептал ей нежные слова и вплотную прижался лицом к ее щеке.
Но Екатерина не обращала внимания на его страстные нашептывания. Она не видела ничего, кроме кроваво-красных полос на небе; она не слышала ничего, кроме жалобных воплей осужденных.
- Пощадите, пощадите! - простонала она. - О, пусть сегодняшний день будет праздником для всех ваших подданных! Будьте милосердны, и если вы на самом деле любите меня, то исполните мою первую просьбу, с которой я обращаюсь к вам. Подарите мне жизнь этих несчастных! Пощадите, Ваше Величество, пощадите!
И вдруг, словно мольбам королевы ответило эхо, из комнаты послышался полный отчаяния женский голос, повторивший:
- Пощадите, Ваше Величество, пощадите!
Генрих резко повернулся, и его лицо приняло мрачное, гневное выражение. Он уставился на Екатерину, словно желая прочесть на ее лице, знает ли она, кто дерзает вмешиваться в их разговор.
Но лицо Екатерины выражало только глубочайшее изумление.
- Пощадите, пощадите! - твердил голос.
Король издал крик ярости и бросился в комнату.
1 После того как была доказана неверность и порочность Екатерины Говард, пятой жены Генриха VIII, за что ей пришлось заплатить жизнью, парламент Англии издал закон, гласивший, что если король и его наследники собираются жениться на девственнице, а она таковой не окажется, но в этом будущему супругу не признается, то такое ее преступление является государственной изменой, причем ее сообщниками считаются все те, кто знал об этом и не донес. - Примеч. автора.
